В 1633 г. Патриарх Филарет отошел ко Господу, успев назначить преемником власти своей архиепископа Иоасафа, родом из простых служилых людей. Он правил Церковью до 1640 г... После кончины Иоасафа I Патриархом был поставлен Иосиф, родом также из простых горожан (посадских). Оба эти Святейшие Патриархи уже не именовались «Великими Государями», но — «Господинами» и у них с Царём Михаилом уже не было тех тёплых родственных отношения, как с покойным его отцом, но добрые отношения в духе симфонии незыблемо сохранялись, и прежде всего — самим благоверным Царём!

В 1644 г. началось необычное дело сватовства Датского королевича Вольдемара к дочери Государя Михаила Федоровича Ирине.

Вольдемар прибыл в Москву в сопровождении протестантского пастора Матфея Фильгобера. Принцу у нас предложили принять Православие и вторично креститься, как положено, в три погружения. Фильгобер и Вольдемар возмутились и начали с русскими пренья о вере. Сказано и написано было с обеих сторон немало. Духовенство наше и книжники, особенно — протопоп Иван Наседка, смогли хорошо обличить неправду протестантизма и доказать истинность Православия. И это — не проходя никаких университетов и особо устроенных школ (кроме начальных). Но Вольдемар упорно держался веры своей. И поэтому династический брак не состоялся. В разгар этих прений 10 июля 1645 г. скончался Царь Михаил Федорович. Вольдемар был отпущен в Данию.

Наследовал Великороссийское Царство сын покойного Государь Алексей Михайлович. Историки усвоили ему прозванье «Тишайший». Трудно сказать, что при этом имелось в виду. Ибо нравом он был довольно «взрывным», отличался и смелостью и упрямством, способен был прибегать к мерам довольно крутым, когда полагал это нужным. Однако при всём том Царь Алексей стремился действительно к миру в особенно «острых» делах, поелику это было возможно. Сие проявлялось особенно в его отношениях с окружением, с теми «сильными міра», которых он сам же держал в близости к Царскому Трону. Рано в нём появилось вместе с мужеством и малодушие, даже некое двоедушие. Он мог долго скрывать, не показывать своё отношение к человеку, опасаясь поссориться с ним, боясь обидеть его, но потом нежданно «взрывался»... Во многом искусству придворной игры научил его воспитатель, боярин Борис Морозов — человек образованный, умный, хитрый, царедворец по всей натуре своей и «широкий» настолько, что с отличными качествами души и ума у него сочеталось обыкновенное казнокрадство. Государь Алексей Михайлович был на редкость церковен. Он очень любил и до тонкостей знал православное богослужение, так что делал порой замечания церковным чтецам и певцам. Боялся святыни, благоговел перед ней. Обязательно сам зажигал лампадки в дворцовых церквях перед службой. И поэтому очень близко к сердцу имел все дела Русской Церкви, отводя им главное место во всех остальных делах общества и государства. Эти дела (и церковные и государственные) нуждались тогда во многих усовершенствованиях и исправлениях ввиду не преодоленных ещё последствий Смутного времени, в том числе в области нравственной жизни русских людей. Как и его отец, Алексей Михайлович достаточно часто прибегал к созыву Земских и Церковных Соборов в особенно важных делах. Почти с первых же дней его царствования при нём сложился «кружок ревнителей благочестия», как историки это потом называли. В этот кружок входили духовник царя протопоп Стефан Вонифатьевич, боярин Морозов, боярин Феодор Ртищев и сестра его Анна, протопопы Иван Неронов, Аввакум, Логгин, Лазарь, Даниил, диакон Феодор, и некоторые другие. Всё это были очень деятельные, неравнодушные люди, видевшие беды и нестроения в Русской Земле и в Церкви, опасность влияний Запада и искавшие способов всё это исправить и преодолеть. «Кружок» не был государственным или церковным учреждением, просто это были близкие по образу мысли личные приятели Государя, с которыми он любил обсуждать вопросы церковной, духовной и нравственной жизни, потом делая многое в соответствии с этими обсуждениями. Это породило в «ревнителях» немалую гордость, так что они как бы на равных держали себя с Патриархом Иосифом, входя к нему запросто, без доклада, навязывая свои предложения, из-за чего Иосифу приходилось, по слову его, «много терпеть» от них.

Все «ревнители» вкупе с Царём были согласны в одном: для исправления жизни России, народа в целом, нужно прежде всего исправить церковную жизнь, ибо Церковь — душа народа. Нужно сказать, что подобным же образом в те времена мыслили не только «ревнители благочестия» при Царе, но большинство народа, и его решающей массы.

Духовное состояние общества в целом (очень неоднородное!) можно все же увидеть и определить по тем представлениям и устремлениям, которые господствуют в нём, являются общепризнанными. В середине XVII столетия, как и в древности, Великороссийское общество было в целом единой общиной православных оцерковлённых людей. В нём возрождалось (после разбойных страстей Смуты) всеобщее почитание настоящих монахов-подвижников и юродивых Христа ради, как образцов и примеров подлинной, правильной жизни. Настоящее молитвенное смирение и всецелая преданность Богу — это лучшие качества человека в глазах всей Великороссии, к которым все и должны стремиться, от крестьянина до Царя. Недаром и в жизни, в быту все тогда жили единым церковным уставом, — от убогой избы до царевых палат! Все духовные порчи, нарушавшие это единство веры и жизни, как собственные, так и идущие с Запада, старались всячески изживать. Иными словами, Великороссия, ужаснувшись разгула страстей во время Великой Смуты, как бы опомнилась и к середине XVII столетия вернулась к осознанному восприятию себя как духовного «третьего Рима» и «Нового Иерусалима». Рим — столица древнего царства, собравшего много народов, чуть не всё человечество. Подобно сему и Москва в XVII веке нарочито собирает к себе представителей разных народов, которые здесь занимаются строительством, наукой, искусством, ремёслами, медициной. Итальянцы, немцы, греки, армяне участвуют в стройках Кремля, отдельных царских дворцов и церквей. В некоторых дворцах и церквях появляются изображения великих властителей древности — Дария, Александра Македонского, Константина Великого, великих философов — Сократа, Платона, Аристотеля, легендарных Сивилл. Царский Двор обретает особую («римскую») величавость, пышность, сложность и роскошь. То же можно сказать и о «римском» величии стен Кремля, Китай города. Белого города. В Москву продолжают свозиться святыни (или их образы) всех важнейших земель России. Столица начинает восприниматься по-новому. Мы видели, что в XVI веке у русских, даже у Государя, ещё не было представления о Москве как об обязательной и священной столице. Но в XVII веке не так! Москва — незыблемое средоточие всей Земли и не только Русской... В Москве, наряду с образом Рима, начинают то как бы случайно, то нарочито осуществляться и образы Иерусалима, причём «Иерусалима нового», по Откровению Иоанна Богослова, как грядущего Царства Небесного, насколько описан он в Откровении (Апокалипсисе). Так, Спасская башня Кремля строится высотой в 144 локтя, в царском саду в Замоскворечье создаются 144 фонтана. Стена Скородома включая часть стен Кремля имеет по трое ворот на каждую сторону света, и Москва имеет равные размеры с Юга на Север и с Востока на Запад.

Большое распространение получают рисованные и типографски печатные изображения Рая, Небесного «вертограда» и Нового Иерусалима. Москва в это время — единственный город России, который в развитии достиг полного круга (а круг — символ вечности). Утверждается обычай совершать в Вербное воскресение торжественные крестные ходы из Кремля в храм Василия Блаженного, к приделу Входа Господня в Иерусалим при огромном скоплении народа на Красной площади, что даже по отзывам иностранцев означало для русских образ входа верных в Царство Небесное. Так что Красная площадь окончательно обретает значение как бы храма без стен (под открытым небом), что соответствует Апокалипсису, где Иоанн Богослов говорит, что «храма (он) не видел у них» (жителей Иерусалима небесного), ибо храм для них — Сам Господь Бог и Агнец (то есть Христос). Впрочем в иных местах Апокалипсиса описывается именно некий таинственный «храм», отверзаюшийся «на небе» и служение, происходящее в нём, что удивительно соответствует алтарю православного храма земного. Поэтому образом этого «храма небесного» становится собор Покровский (он же Троицкий, он же Василия Блаженного). Во всём этом было нечто такое, что делало не Россию, а Москву, как город великого православного Государя, «Третьим Римом» и «Новым Иерусалимом». Но до времени этого не замечали.

Восточное духовенство, приезжая в Москву, настойчиво говорило Алексею Михайловичу, что он «второй Константин», Царь всех Православных народов и ему надлежит освободить их всех от владычества турок и воцариться не только в России, но на всём Православном Востоке и в Греции! Говорилось также немало о том, что Россия — преемница и древнего Византийского царства и духовно — Святой Земли Палестины, поскольку под державою Православного Государя здесь невиданно расцвели Православная Вера и благочестие. И Государь Алексей Михайлович всерьёз начал думать о возможности освобождения Греции, Балкан, Палестины, иных Православных земель, дабы стать их Царём, то есть Царём не Российского только, но — всемірного Православного царства! На пути к этой цели была одна, казавшаяся очень досадной, загвоздка. Богослужение Российской Церкви в некоторых особенностях, а также русские богослужебные тексты в некоторых местах значительно расходились с тем, что было давно принято в Греции и на всём Православном Востоке. Об этом Царю часто говорили («зазирали») почти все иерархи, приезжавшие с Востока. Так возникла необходимость привести русские богослужебные книги и чины в соответствие с греческими. Впрочем, и ранее исправлялись уже не раз русские церковные обряды и книги, так как с течением времени в них попадали ошибки неправильности, несуразности.