«Я хочу рассказать о том, — писал Перс, — как впервые пытался пробраться в дом на озере. Еще раньше я не раз уговаривал «мастера ловушек» — так у нас в Персии называли Эрика — открыть мне свои таинственные двери, но он неизменно отказывался, хотя, зная многие его тайны, я надеялся, что он не откажет мне в награду за мое молчание. Тогда я решил прибегнуть к хитрости. С тех пор как я встретил Эрика в Опере, где он, как оказалось, поселился, я начал следить за ним — в верхних коридорах, в подвалах и даже на берегу озера, когда он думал, что рядом никого нет. Я не раз видел, как он садился в маленькую лодку и переплывал на другой берег. Но полумрак не позволял увидеть, каким образом он открывает потайную дверь в стене. Мною двигало не только простое любопытство — меня тревожили некоторые слова, которые злодей случайно обронил в разговоре со мной, и вот однажды, когда мне показалось, что никто меня не видит, я сел в лодку и направил ее к той части стены, где обычно исчезал Эрик. Так я встретился с сиреной, охранявшей подступы к таинственному дому, и ее чары едва не стоили мне жизни. Вот как это случилось.

Не успел я отъехать от берега, как окружавшую меня тишину нарушил какой-то громкий вздох. Это одновременно было и дыханием и музыкой; незнакомый голос поднимался из самой глубины озера и погружал меня в непонятное оцепенение. Его звуки не отпускали меня, плыли вместе со мной, даря столь сладостные ощущения, что страха у меня не осталось совершенно.

Напротив, стремясь приблизиться к источнику этой нежной, захватывающей гармонии, я наклонился к самой воде, потому что не было никакого сомнения в том, что пение звучало из глубины. Я уже был на середине озера, один в лодке, и рядом со мной лился голос — голос неземной красоты, — который звучал из волн. Я наклонялся все ниже и ниже… Поверхность озера была спокойной, как зеркало, и в лунном свете, проникавшем через подвальное окошко с улицы Скриба, казалась черной, как чернила. Я прочистил уши, чтобы освободиться от наваждения, но гармоничная музыка, нежная, как дыхание, преследовала и притягивала меня.

Будь я суеверным или слабым человеком, я бы подумал, что имею дело с сиреной, которая должна сбить с пути смельчака, отважившегося пуститься в путь по воде к дому на озере, но — слава богу! — я из той страны, где слишком любят все фантастическое, чтобы не знать всех его потаенных сторон, да и сам я достаточно повидал всяческих чудес и понимал, что мастер своего дела может с помощью самых простых трюков манипулировать человеческим воображением.

Я ни секунды не сомневался, что встретился с новым дьявольским изобретением Эрика, которое на этот раз превосходило по совершенству все виденное мною до сих пор, и вот я, очарованный, забыв об осторожности, перегнулся через борт лодки.

Я склонялся все ниже и ниже, и вдруг из воды высунулись две чудовищные руки и обхватили меня за шею, увлекая в пучину с невиданной силой. Я бы наверняка погиб, если бы не успел крикнуть, и по этому крику Эрик узнал меня.

Да, это был Эрик, и, вместо того чтобы меня утопить, что он и собирался сделать, он благополучно вынес меня на берег.

— Вот видишь, как ты неосторожен, — сказал он, стоя передо мной, и по его одежде ручьями стекала вода. — Зачем ты хотел пробраться в мой дом? Ведь я тебя не приглашал. Мне никто не нужен: ни ты, никто другой! Разве для того ты когда-то спас мне жизнь, чтобы сделать ее невыносимой? Как бы ни была велика твоя услуга, Эрик может забыть и о ней, а тебе известно, что тогда ничто не удержит Эрика, даже сам Эрик.

Он продолжал говорить еще что-то, но теперь меня интересовало только одно: узнать секрет этого трюка с сиреной. Он пожелал удовлетворить мое любопытство, потому что, будучи настоящим чудовищем, — а мне приходилось видеть его в деле в Персии, — в некотором смысле оставался самовлюбленным и самолюбивым ребенком, и для него не было большего удовольствия, чем удивлять окружающих и демонстрировать им свою поистине дьявольскую изобретательность.

Он рассмеялся, весьма польщенный, и показал мне тростниковый стебель.

— Это элементарно просто и вместе с тем очень удобно: я могу дышать и даже петь в воде! Это — фокус, которому я научился у пиратов Тонкина: таким образом они могли целыми часами сидеть на дне реки.[23]

— Этот фокус едва не лишил меня жизни, — с упреком сказал я, — и, возможно, стал роковым для многих других.

Он не отвечал и встал передо мной во весь рост с угрожающим и одновременно ребячливым видом.

Я не дал себя запугать и резко заметил:

— Ты же обещал, Эрик: больше никаких преступлений!

— Разве я совершил какое-нибудь преступление? — самым любезным тоном осведомился он.

— Несчастный! — не сдержался я. — Неужели ты уже забыл сладостные ночи Мазендарана?

— Да, — неожиданно погрустнел он, — я бы очень хотел забыть об этом, но согласись, что я тогда здорово посмешил маленькую султаншу.

— Ладно, все это в прошлом, — продолжал я. — А теперь совсем другое дело, и ты должен отчитаться передо мной за настоящее, потому что, если бы я захотел, оно бы для тебя не существовало. Помни, Эрик: я спас тебе жизнь!

И, воспользовавшись оборотом, который принимал наш разговор, я хотел выяснить то, что уже давно не давало мне покоя:

— Эрик, поклянись мне…

— Еще чего! Ты же знаешь, что я не выполняю своих клятв. Клятвы даются для того, чтобы ловить в капкан глупцов и ничтожеств!

— Скажи… Ты же можешь сказать мне?

— Что именно?

— Насчет люстры, Эрик…

— А что насчет люстры?

— Ты понимаешь, о чем я говорю.

— Ах, люстры! — усмехнулся он. — Хорошо, я тебе скажу: люстра — это не моя работа. Просто эта люстра была очень старая.

Когда Эрик смеялся, он был еще уродливее. Он прыгнул в лодку и расхохотался так зловеще, что мне стало жутко, и я не смог унять дрожь.

— Очень старая была люстра, милый мой дарога[24]! Очень старая… Она свалилась сама по себе. А красиво она грохнулась! Теперь я дам тебе совет, дарога: подсушись, если не хочешь подхватить насморк, и никогда больше не садись в мою лодку, а самое главное — не пытайся проникнуть в мой дом… Я не всегда смогу тебе помочь, и мне бы не хотелось посвятить тебе заупокойную мессу.

Продолжая хохотать, он стоял на корме своей лодки и с обезьяньей ловкостью греб одним веслом. Он был похож на мрачную скалу, и его золотистые глаза сверкали ярче, чем обычно. Скоро остался виден только этот зловещий блеск, а потом и он исчез в ночной темноте, окружавшей озеро.

С этого дня я отказался от попыток добраться до его жилища через озеро. Было очевидно, что этот путь очень хорошо охраняется, особенно после того, как Эрик застал меня здесь. Но я не сомневался, что существует и другой путь, поскольку не раз видел, как Эрик непостижимым образом исчезает на третьем этаже подземелья. Напомню, что с тех пор, как я встретил Эрика в Опере, я находился в постоянном напряженном ожидании его зловещих фокусов; разумеется, опасался я не за себя, а за других.[25] И когда в театре случалось какое-нибудь неприятное происшествие, когда все вокруг охали и твердили: «Это призрак!» — я думал об Эрике. Сколько раз я слышал о призраке от людей, которые говорили о нем с улыбкой. Несчастные! Если бы только они знали, что он существует на самом деле и что он гораздо страшнее и опаснее, чем та бесплотная тень, которую они поминали. Им было бы не до смеха! Если бы только они знали, на что способен Эрик, особенно в таком месте, как Опера! И если бы им были ведомы мои тревожные мысли!

Хотя он торжественно объявил мне, что совершенно изменился и стал одним из самых добродетельных людей на свете с тех пор, как его «полюбили ради него самого» — фраза, которая сразу привела меня в сильное замешательство, — я не мог отделаться от беспокойства. Его ужасное, непередаваемое словами и отталкивающее уродство поставило его вне человеческого общества, и мне часто казалось, что именно поэтому он перестал испытывать даже малейшее чувство жалости и сострадания к людям. Тон, каким он сказал мне о своей любви, только усилил мои подозрения, потому что за его хвастливыми словами я увидел новые, еще более ужасные драмы. Я знал, до какого глубокого и разрушительного отчаяния может довести Эрика несчастье, и его намеки — предвестники страшной катастрофы — не выходили у меня из головы.