Глаз Пастуховой заблестели от счастья. Она взволнованно провела рукой по гладким волосам.

— Это — снаружи, а душа нежная!

— Константин — офицер, лейтенант! — шутливо запротестовал Дмитрий.

— Все равно нежная душа.

— Нежная, — сдался наконец Дмитрий. — Константин — любимец экипажа.

О Насте разговор не заходил долго. Пастухова раздумывала о чем-то, перечитывала письмо сына, привыкала к мысли о чужой, незнакомой женщине. Только при третьей встрече, после ухода родственников, непременно появлявшихся, когда бывал Дмитрий, она спросила:

— Вы знаете эту девушку?

— Знаю, — поспешил ответить Дмитрий, сразу сообразив, что речь идет о Настеньке. — Славная девушка, скромная, душевная.

И снова счастье в глазах матери.

— Костя не полюбит плохую. Я боюсь другого: не жалость ли это? Она сирота. Бывают ошибки, которые трудно исправить.

Дмитрий ответил убежденно:

— Они любят друг друга. От их чувства все кругом светлеет.

— Ей будет хорошо здесь, со мною?

Глаза матери просили: "Скажи мне правду, только правду. Ты ведь знаешь, что Константин постоянно будет в море! Ты так хорошо мыслишь о важнейших вещах, подумай над тем, что я у тебя спрашиваю…"

— Лучшей жены нельзя желать моряку, — сказал Дмитрий, взял руку Пастуховой и поцеловал ее. — Вам она будет дочерью, любимой дочерью.

Благословение матери было получено.

Прошло еще несколько дней томительного ожидания. Был канун Нового года. Петербург, несмотря на военные неудачи, готовился к маскарадам и балам. Наблюдая предпраздничную суету, постыдное равнодушие чиновной публики ко всему, что выходило за пределы бюрократического мирка, Максутов считал похороненным вопрос о Петропавловске. В морском ведомстве, в департаменте артиллерии его встречали радушно, но неохотно заговаривали о деле.

— До Крыма рукой подать, — жаловались департаментские офицеры, — но и там полнейшая катастрофа. Все запуталось так, что сам черт ногу сломит!

Горечью и злобой наполнялось сердце Максутова. Бесило напускное спокойствие Перовского, цинизм сановников, департаментская бестолочь. Все было брошено на произвол судьбы. Крым, предоставленный произволу случая, исходил кровью. Будущее не сулило ничего хорошего — оставалось мало надежды на то, что Николай и его приближенные вспомнят о Петропавловске.

Сунцов несколько раз заговаривал об отъезде: скоро ли?

— Неровен час, домой опоздаешь. Отобрали у нас знамя, а ворочаться, может, с пустыми руками придется…

— С пустыми легче, — усмехнулся Максутов.

— Уважения прежнего не будет. Повезут, да не так лихо, — говорил Сунцов. — Будто с ярмарки, проторговавшись, едем. Ехали — думали ружье и топор купить, а денег и на топорище не хватило.

Двадцать четвертого декабря дворовый человек князя Сергея Александровича Г… принес Максутову короткое письмо. Князь корил Дмитрия за невнимание, звал к себе и жаловался на длительное нездоровье.

Пришлось поехать, обрекая себя на несколько часов непременной скуки. Дмитрий отправился пораньше, чтобы по крайней мере уйти до обеда, — ему не хотелось ни сталкиваться с обычным кругом гостей князя, ни рассказывать им о Камчатке. Пройдя гостиную, украшенную широким плафоном с изображением двух крылатых гениев в середине, Дмитрий по внутренней лестнице поднялся во второй этаж, в большую квадратную комнату в три окна, выходивших на одну из линий Васильевского острова. Понизу у стен тянулись книжные шкафы, а над ними вставали высокие, светлые, цвета "французской зелени" стены.

И в этот ранний час Сергей Александрович был не один: подле него в кресле сидел знакомый Максутову по внешнему виду седой отставной генерал, а тщательно выбритый, но с лицом, отливающим синевой, немец прощался с князем, с достоинством откланиваясь и желая ему доброго здоровья на чистейшем берлинском диалекте. Это был комиссионер крупной прусской фирмы по закупке и транспортировке зерна, с которой по военной необходимости приходилось нынче вести дела князю.

Лицо Сергея Александровича нисколько не изменилось за минувший год, но сегодня, с хрипловатым от простуды голосом, без лент и орденов, в халате, накинутом поверх белоснежной сорочки, он показался Дмитрию очень постаревшим.

Сергей Александрович поднялся, открыл навстречу Дмитрию объятия, потом отпрянул и посмотрел на него, чуть склонив голову.

— Так вот ты каков, Дмитрий! — проговорил старик. — Возмужал, сложился… — Он повернулся к генералу и сокрушенно сказал по-французски: — И с такой молодежью приходится просить пощады!

Дмитрий приготовился было рассказать о цели своего приезда в столицу, но на этот раз его спасла словоохотливость князя.

— Наслышан, наслышан, — проговорил Сергей Александрович, усаживая Дмитрия подле себя. — У меня на этих днях был Перовский, он рассказал мне обо всем. А потом письмо от Петра Кирилловича. — Он взял в руки письмо, но Дмитрий ничем не обнаружил своего интереса, и старик положил его на стол. — Жаль Александра, — сказал он задумчиво, — жаль, когда молодая кровь проливается без всякой надежды на успех. — Тяжелый, пытливый взгляд старика предупредил возражение, готовое сорваться с уст Дмитрия. Перовский хорошо говорил о тебе, Дмитрий. С его рекомендациями можно устроить твое назначение в Петербург…

— Я не ищу для себя такой чести, — сказал Дмитрий сухо. — Хочу вернуться на Восток, на "Аврору".

— Хвалю! — воскликнул генерал, энергично взмахнув рукой. — Сразу виден солдат.

Но князь неодобрительно покачал головой.

— Здесь, в Петербурге, ничем не помогут Востоку, — сказал он жестко. — Я хочу, чтобы ты знал это, Дмитрий. Люди, у которых ты тщетно добиваешься правды, не скажут тебе ее, а я скажу. Ты вернешься с пустыми руками.

— Тем более я обязан быть там, со своими товарищами.

— Благородно, но неразумно, — заметил Сергей Александрович, чувствуя, что уже нет силы, которая подавила бы встающее между ним и этим молодым офицером отчуждение. — Исход войны решается не на Камчатке, а на севастопольских бастионах… Он уже решен, исход войны…

— Сергей Александрович! — воскликнул Дмитрий, поднимаясь. — Я хотел бы напомнить вам…

— Знаю, мой юный друг, — перебил его князь, устремив на Дмитрия насмешливый и грустный взгляд, — ты хочешь напомнить прощальный, перед отплытием "Авроры", вечер, мое напутствие вам? Помню. Все помню и ни от чего не отказываюсь. Он велик, наш государь. Но это слишком доверчивый ум, чересчур простодушный и прямой характер. Европа обманула его. Неблагодарные люди, обязанные целостью своих корон ему, одному ему, теперь хотят унизить и сломить его, продиктовать ему свои условия мира. А что поделаешь? Пора кончать, пора! Уже и мужики зашевелились, выползают из своих грязных, зачумленных нор, безразличные к судьбам России, голодные и жестокие. Они могут всадить нож в спину.

— Если мы еще не проиграли войны, — проговорил Максутов, сдерживая гнев и волнение, — то этим мы обязаны мужику, которого вы так строго судите. Мужики, народ — это и есть Россия.

— Журнальные прописи! — с раздражением отмахнулся старик. — Россия это мы с вами, милейший Дмитрий Петрович, — князь незаметно перешел на "вы", — а эта проклятая война роняет наш престиж и достоинство. Час назад явился ко мне этот бритый пруссак. В хорошие времена его и на порог не пустили бы. А нынче — добро пожаловать! Рассуждает как равный, хлеб взял за полцены: доставка, мол, дорога. Деловой человек Европы! — сказал он с нескрываемой ненавистью. — А ничего не поделаешь, зерно девать некуда, не пропадать же ему…

— Мне говорили, что в армиях не хватает хлеба, — сказал Максутов неприязненно. — Отдали бы хлеб армии…

— Шутки изволите шутить! — вскричал старик и в развевающемся халате заметался по комнате. — Там интенданты-воры состояния наживают на казенных поставках, а мне что же прикажете, филантропией заниматься? Кормить голодных трусов, которые и земли-то своей отстоять не могут? Нет, слуга покорный! Сгною, сожгу, а хлеба не дам… У меня вот мужики бегут. Кто мне вернет их?.. А вы изволите такое говорить…