Вот это новость, думал я, покидая зловещее для кого-то здание, перед которым высился памятник „железному Феликсу“. Неужто комсомольский вожак и впрямь из „радужных“? Или это Цвигун так все ловко подстроил? Как бы там ни было, все разрулилось очень даже здорово.

Еще мне не давала покоя мысль о самоубийстве Семена Кузьмича в 1982-м. Было ли это добровольным уходом из жизни на фоне якобы неизлечимой болезни или ему „помогли“ с подачи теперь уже покойного Андропова, потому что он слишком много знал — тут я мог только строить догадки. Если второй вариант — то здесь Семен Кузьмич уже сам хозяин главного кабинета на Лубянке, и кто тогда рискнет покуситься на фигуру такого масштаба? Ежели его прихватит онкология, то насчет этого как раз и не мешало бы предупредить. Только как это помягче сделать? Не скажешь же ему: „Семен Кузьмич, вы уж поглядывайте за своим здоровьем, а том в 82-м от рака загнетесь“. Ладно, еще пять лет почти, время есть, нужно будет по-любому предупреждать хотя бы за год, когда болезнь может находиться на начальной, а значит, излечимой стадии.

— Ты тут спишь, что ли, прямо за столом?

Голос Валентины вернул меня к действительности. А время-то уже семь почти, вот это я засиделся.

— Завтракать будешь?

— Да я вон кофе обпился, ничего не хочу. А давай я тебе яичницу пожарю?

— А что, и пожарь, сделай жене приятное.

— Тебе глазунью?

— Нет, болтунью лучше, два с лишним года вместе живем, а все запомнить не можешь, — шутливо пихнула она меня вбок. — Даньку заберешь сегодня из яслей? А то я в парикмахерскую краситься записалась, там было свободно только на вечер. И там еще справку просили из нашей поликлиники, про прививки, зайди пожалуйста, возьми у старшей медсестры. Даньку будешь забирать, и отдашь справку воспитательнице.

— Как ты, кстати, в рыбном, не скучаешь? — спросил я, взбалтывая яйца в чашке.

— Заскучаешь там, ага… Ассортимент вроде небольшой, а очередь как с утра встает — и до самого вечера. И преимущественно пенсионеры. Вот же людям делать нечего на пенсии, и ходят за минтаем для себя и килькой для кошечек. Сереж, мы что, такие же будем через двадцать лет?

— Еще дожить надо до пенсии… А коллектив как, не обижают девчонки?

— Да коллектив вроде бы неплохой, с девочками сразу сдружились, там почти все, кстати, приезжие, из провинции. А парторг сразу заявил, что если дров не наломаю, покажу себя хорошо — то через месяц можно будет и заявление в партию написать.

— Может быть, все же поискать тебе более престижное местечко? А то жаловалась, что рыбный дух ничем уже из тебя не выветривается…

— Бог с ним, с рыбным духом, я уже к нему привыкла. Да и тот же парторг намекал, что как единственный член партии в гастрономе я смогу получить должность заведующей, потому как наш заведующий Семен Палыч планирует после ухода на пенсию уехать к детям в Одессу. А ему до пенсии остался месяц. В общем, не забудь заехать в поликлинику, и забрать вечером Данилу из яслей, — напомнила Валя, выгребая со дна сковородки корочкой хлеба остатки яичницы.

— А ты давай учи „Моральный кодекс строителя коммунизма“, — подколол я жену.

— Чего его учить, там всего 12 пунктов. Сам, кстати, не хочешь в партию?

— Свят-свят! Чур меня!

— Ну как хочешь, а я буду с гордостью носить в кармане партбилет… Так, надо Даньку будить. Эх и крика сейчас будет.

Спровадив жену с сыном, я прошел в кабинет и сел за пишущую машинку. Вчера я начал очередную повесть о приключениях Эраста Фандорина. Читатели слали в издательство мешки писем, требуя продолжения цикла о похождениях сыщика, и под давлением главного редактора издательства мне пришлось сесть за машинку. Проблема заключалась в том, что все, что у меня было в „ридере“ акунинского, я уже перепечатал, сюжеты других книг я помнил не столь хорошо, и теперь предстояло придумывать произведение с нуля.

В итоге, с неделю побившись головой об стену, решил устроить Фандорину командировку в Пензу конца 19 века. Раз уж я досконально знаю историю родного города, то пусть в нем появится вымышленный мною аналог профессора Мориарти. Вот пускай Эраст Петрович с этим злодеем и разбирается. Заход у меня уже был готов, теперь предстояло сделать над собой усилие и посвятить несколько часов писательскому труду.

Сегодня был день, свободный от учебы на режиссерских курсах. Сидя на занятиях у Рязанова, я каждый раз придумывал, какие сниму фильмы после получения диплома. Дипломная работа не в счет, придется, как и всем, снимать короткометражку. А там можно будет замахнуться и на полный метр. Может быть, снять фильм под Чарскую? К тому времени она наверняка будет на равных соперничать и с Пугачевой, и с Ротару. Алла как раз укрепит свой статус звезды после выхода на экраны в 1979 году фильма „Женщина, которая поет“. Была мысль написать сценарий под Ингу, но потом я подумал, что биографии Чарской и Пугачевой нет смысла сравнивать. Моя подопечная на сцену-то вышла всего как пару лет назад и находилась только в начале творческого пути, несмотря на победы на всесоюзных и международных конкурсах, а „Примадонне“ действительно есть, что рассказать зрителю. Другое дело, если я напишу для Инги сценарий фильма, где не нужно звездить своей биографией, пусть покоряет зрителя внешними данными и драматическим талантом. Ну насчет таланта я, может быть, и преувеличил, но если только немного. Обретаясь на сцене, девушка изрядно поднаторела в плане артистизма, думается, что и перед камерой она могла бы изобразить необходимую гамму эмоций. Впрочем, как говаривал Цвигун, рано делить шкуру неубитого медведя. Нужно еще получить диплом, и вообще неясно, что будет со страной через пару лет.

Петр Миронович Машеров не жаловал самолеты. Но что делать, если работа требует постоянных перемещений на большие расстояния! Чаще всего, конечно же, приходилось летать в Москву и обратно в Минск, хотя и по республике доводилось немало путешествовать воздухом, когда времени было в обрез. Этот «ЯК-40» два часа назад поднялся в воздух из аэропорта Домодедово, взяв курс на столицу Белоруссии, и у Машерова было время как немного вздремнуть, как это делал сидевший в соседнем кресле Мазуров, так и переварить последние события.

Очередной сбор заговорщиков по традиции проходил на даче Ивашутина, через несколько дней после устранения Андропова. На этот раз собрались не все, но костяк организации присутствовал. К тому же к присутствующим добавился попавший в опалу генсека Александр Шелепин. Последние годы он работал заместителем председателя Госкомитета СССР по профессионально-техническому образованию, что, безусловно, для фигуры такого масштаба было настоящим унижением. Этим-то и воспользовались заговорщики, когда решили привлечь Александра Николаевича в свои ряды. Тот колебался недолго. Рассказ о хронопутешественнике вызвал у Шелепина неподдельный интерес, он мечтал лично познакомиться с человеком, провалившимся в прошлое на целых сорок лет. Впрочем, даже не зная о попаданце, бывший начальник КГБ и экс-член Политбюро, известный своим радением за простой народ, и так согласен был помогать менять существующий строй.

Машеров сразу отчитался о свежих результатах исследований химического состава крови Губернского.

— Пока проходят эксперименты на мышах, и предварительные результаты, по словам ученых, внушают повод для оптимизма. Якобы после введения сыворотки в организм больного грызуна его клетки начинают самообновляться. То есть больные клетки вытесняются здоровыми. Я не специалист в этом вопросе, могу выразиться только общими фразами, но меня заверили, что эти исследования могут стать прорывом в медицине.

— Очень любопытно, — сказал Романов. — Надеюсь, информация об исследованиях еще не стала достоянием гласности? Никто из биологов не собирается пока писать статью в «Науку и жизнь»?

— Работы проходят в засекреченной лаборатории под моим личным контролем. Задействованы всего трое человек, об их участии в этом проекте знаю только я, присутствующий здесь Кирилл Трофимович Мазуров и еще двое, на которых я могу положиться как на самого себя.