— Все верно, Григорий Васильевич, пусть уж лучше спокойно работают, а то начали тут, понимаешь, делить шкуру неубитого медведя. Просто хочу напомнить людям, отвечающим за безопасность Сергея Андреевича, — Машеров недвусмысленно посмотрел в сторону Ивашутина и Цвигуна, — что объект теперь переходит в разряд курицы, несущей золотые яйца.

— Обижаете, Петр Миронович, все под контролем, — улыбнулся Цвигун. — даже во время кубинской командировки мы к Губернскому приставили липового куратора. На самом деле за ним велось скрытое наблюдение.

— Правда, после пьянки с Фиделем он все же сумел как-то ото всех улизнуть и едва не стал жертвой уличных бандитов.

— Да, было такое, буквально на десять минут ускользнул от нашего человека… Но больше такого не повторится.

— Ладно, с этим разобрались, теперь подведем итоги, — сказал Романов. — Задачи на ближайшее будущее: Александру Николаевичу и Семену Кузьмичу продолжить чистку своих ведомств, одновременно продолжая собирать материал на местную и московскую номенклатуру. Николаю Васильевичу готовить материалы по военной реформе. Петру Мироновичу и Кириллу Трофимовичу продолжать разрабатывать программу реформ в экономике. Владимиру Васильевичу и Федору Давыдовичу готовить поправки к конституцию и законы по реформе госструктур, а также готовить создание в союзных республиках и автономиях РСФСР новых автономий для так называемых «нетитульных» народов. Дело это архиважнейшее, выражаясь словами Ильича.

Яков Петрович готовит реформу партийных структур к внеочередному съезду. Эта работа должна быть синхронизирована с работой Владимира Васильевича и Федора Давыдовича. Возражения есть?

— У меня имеется небольшое дополнение, — сказал Шелепин. — Если номенклатура почувствует, что под нее копают, то она вполне может спровоцировать погромы. Особенно в южных республиках, как это было в той реальности при Горбачеве. В этой связи надо укрепить внутренние войска, чтобы такие попытки пресекали незамедлительно и безжалостно. Предлагаю на должность командующего внутренними войсками генерала Варенникова, надеюсь, Николай Васильевич его уступит. Генерал — честный солдат, фронтовик, верен СССР, что доказал в ельцинской тюрьме. Инициативы, правда, малость не хватает. Например, Горбачева и его женушку в Форосе надо было не материть, а просто пристрелить. Но если его сориентировать — он справится.

— Кто против? — спросил Романов. — Никто? Значит, принято.

— Тогда и у меня есть предложение, — сказал Мазуров, когда все уже зашевелились, собираясь разбегаться. — У нас немало заслуженных и достойных людей в возрасте, с большим опытом. У них может и не хватает сил тянуть прежнюю работу, но мозги и желание служить стране никуда не делись. Предлагаю создать из них Центральную комиссию советников, как в Китае при Дэн Сяопине. В комиссию будут направляться на экспертизу документы партии, правительства, законы, распоряжения разных учреждений… Советники должны, руководствуясь своим опытом, найти в них плюсы и минусы, и дать заключение — полезен этот документ или вреден. Во главе комиссии советников предлагаю поставить Павла Анатольевича Судоплатова.

— Хорошее предложение, — кивнув, отозвался Романов. — Возражений нет? Тогда

принято. Поздравляю, Павел Анатольевич!

— Спасибо, — несмотря на самообладание старого разведчика было видно, что он взволнован. — Буду работать, пока хватит сил и здоровья.

Разъезжались уже в сумерках. Оставив за спиной Кремль и Красную площадь, «Чайка» предсовмина с милицейской машиной сопровождения двинулась в сторону Садового кольца. Вчера только в новую квартиру Машерова заселилась его супруга Полина Андреевна, приехавшая следом за мужем, а вот дети и внуки остались в Белоруссии. Там у них все налажено, нет пока смысла куда-то дергаться. Глядя на проплывающие за окном лимузина разгорающиеся окна домов, Петр Миронович размышлял о превратностях судьбы. Еще три года назад он и подумать не мог, что в стране и мире все изменится столь кардинальным образом. А теперь воспринимает это как должное. Жаль, что человеческая жизнь так коротка, очень хотелось бы увидеть, как будут обстоять дела в том же 2015 году. Хотя… Если сыворотка и впрямь обладает столь чудодейственными свойствами… Нет, не стоит пока забивать голову напрасными мечтами, прожить лет 80–90 уже неплохо. Он и сейчас в 61 год все чаще чувствует усталость прожитых лет, а дальше дело будет только хуже. Жить вечно — это точно не для него. Вот умереть с Полиной в один день, дождавшись правнуков — вполне будет неплохо. И знать, что все, что ты мог сделать для своей страны — ты сделал, потому как на том свете, вполне вероятно, придется держать ответ.

В этот день, как обычно пишут в книгах, ничто не предвещало беды. Занятия на режиссерских курсах ВГИКа подходили к концу, и я, поглядывая в окно на буйно цветущую майскую зелень, уже предвкушал скорую встречу с супругой и наследником, когда в аудитории появилась председатель месткома Вера Георгиевна Трушина — дама лет под сорок, с гофрированным сайгачьим носом и претензиями на образ интеллектуалки. Председатель месткома хрипловатым, прокуренным голосом сообщила, что сегодня после занятий состоится собрание, посвященное разбору дела слушателя режиссерских курсов Сергея Губернского. Явка обязательна. При этих словах у меня появилось очень нехорошее предчувствие, но деваться было некуда.

В назначенный час актовый зал был полон. Тут собрались преподаватели, мои коллеги — будущие режиссеры, начинающие актеры, операторы и еще десятки знакомых и незнакомых лиц. В их числе я с удивлением увидел Басилашвили, Караваева, Топалова, Ларису и еще несколько человек из нашей съемочной группы.

Они смотрели на меня с сочувствием, так же как и Рязанов, и мои коллеги по режиссерским курсам. В глазах большинства остальных присутствующих я заметил неподдельный интерес. Ну, примерно такой же, какой, по моему мнению, был у свободных и полноправных граждан Рима, собиравшихся в Колизее насладиться метаниями гладиатора по арене а затем поднять палец вверх или опустить его вниз… Самое паскудное, что гладиатором на этот раз, похоже, был именно я.

Кто-то мне на ходу шепнул:

— Щас будут разбирать твои художества на Кубе.

Вот тебе раз, и чего же они столько ждали? Почему не устроили судилище сразу по возвращении в столицу? Собирали, как принято говорить, доказательную базу? Ладно, поладим, что мне будут тут впаривать.

В президиуме помимо Веры Георгиевны разместились парторг Михаил Лазаревич Лозинский — невысокий, круглый, подвижный жизнелюб с хитрованистым взглядом, и секретарь комсомольской организации, которую, если ничего не путаю, звали Юля Трофименко. Это была накрашенная блондинистая девица несколько унылого вида, хотя, вероятно, мне так в тот момент просто казалось. Еще я приметил двух незнакомцев. Один — мажористого вида хлыщ лет под тридцать, в костюме с иголочки, то ли импортном, то ли качественного индпошива. Второй — рыжеватый, длинный и тощий как жердь тип прибалтообразной наружности. Даже не знаю, почему я так решил, просто было в нем что-то общее с артистами-прибалтами, игравшими в советском кино фашистов и западных шпионов. Как выяснилось, я не ошибся. Трушина представила его как референта МИДа Карла Яновича Брециса. Мажористый хлыщ оказался сотрудником отдела культуры ЦК ВЛКСМ Владленом Памфиловым.

После представления начался разбор дела слушателя режиссерских курсов ВГИКа Сергея Губернского, которого Трушина, ссылаясь на сведения, поступившие из весомых организаций — многозначительный взгляд в сторону Памфилова и Брециса, кивками подтвердившими ее слова — обвинила в целом букете грехов: позорящем нашу страну поведении за рубежом, пьяных дебошах, хулиганстве в присутствии кубинских товарищей и лично товарища Кастро, исполнении более чем сомнительных с политической точки зрения песен, пропагандирующих чуждые идеи и даже расизм…

Слушая все это, я тихо офигевал.

После выступления Трушиной Лозинский предложил заслушать свидетелей из числа съемочной группы. Первым выступил Басилашвили.