Напрасно Наполеон восклицал: «Тише! До завтра! Думайте сейчас только о том, как заточить свои штыки!», скоро весь фронт 70-тысячной армии стал наполняться яркими огнями импровизированных факелов. Отовсюду раздавался громовой крик «Это годовщина коронации!.. Да здравствует император!» «Этот крик любви и энтузиазма распространялся во всех направлениях, подобно импульсу, — вспоминал велит гвардии Баррес. — Это было всеобщее ликование, столь радостное и спонтанное, что сам император был ошеломлен. Все это было чудесно, восхитительно!»⁵³

В официальной корреспонденции Наполеона вместо выделенной фразы сказано следующее: «...когда они будут идти, чтобы обойти меня справа, они подставят мне свой фланг», но на самом деле в первоначальном варианте эта фраза выглядит так, как она приведена в тексте книги. Фраза была изменена после сражения таким образом, что из достаточно общего высказывания она превратилась в некое провидение и секрет плана битвы, раскрытый целой армией.

«Останавливаясь на каждом шагу, — рассказывал адъютант Сульта, — и добродушно разговаривая с храбрецами, приветствовавшими его, император довел энтузиазм до самой высшей степени. «Пойдем сражаться сейчас же! — кричали одни, — Веди нас этой же ночью к славе!» Другие восклицали: «Битва будет в семь часов утра, победа в полдень!» Один из гренадер, словно отвечая на фразу прокламации, прокричал: «Императору не надо будет завтра подвергать свою жизнь опасности», другие во всю глотку орали»: Мы будем сражаться штыками!»... и тысячи других энергичных восклицаний раздавались отовсюду, и в каждом была любовь, восхищение и доверие солдат к командиру, ставшему их идолом... Едва только император покидал лагерь одной дивизии, как крики «Да здравствует Наполеон, наш непобедимый полководец!» провожали его и раздавались еще долго»⁵⁴.

Никогда еще армия не приветствовала так своего главнокомандующего, не встречала его такими изъявлениями преданности, восторга и готовности без колебаний отдать за него жизнь в смертельной схватке. Восхищенный, растроганный почти до слез, император воскликнул, вернувшись на свой бивак: «Вот самый прекрасный вечер в моей жизни!».

В то время когда французская армия ликовала в предвкушении победы, в стане союзников царило глубокое молчание. В эту ночь русский офицер написал в своем дневнике помпезным слогом сентиментальных романов: «Глубокая темнота ночи не освещается ни единым из светил небесных, некая ужасная тишина царствует в окрестностях, утомленные солдаты наши, с свойственным только русским спокойствием духа, крепко спят вокруг угасающих огней; одни стражи недремлющим оком проницают темноту ночную и, подавая друг другу извещательный голос, бодрственно охраняют погруженных в сон героев, собратий своих, от внезапного нападения лукавого врага»⁵⁵.

Не спали и генералы, которые должны были собраться для того, чтобы получить последние указания перед будущей битвой. Командный состав союзной армии собрался в эту ночь в штаб- квартире Кутузова в небольшом домике в деревне Крженовиц*. Долго ждали Багратиона, и поэтому не начинали заседания. Уже за полночь от него прискакал адъютант, который доложил, что князь не сможет прибыть на совет. Кутузов приказал начинать.

«Генерал Вейротер развернул на большом столе огромную, очень точную и подробную карту окрестностей Брюнна и Аустерлица и прочел нам диспозицию возвышенным тоном и с самодовольным видом, обнаруживавшими внутреннее убеждение в своих заслугах и в нашей бездарности, — вспоминал Ланжерон. — Он походил на профессора, читающего лекцию молодым школьникам; может быть, мы были действительно школьниками, но зато он был далек от того, чтобы быть профессором. Кутузов, сидевший и наполовину дремавший, когда мы собирались, кончил тем, что перед нашим отъездом совсем заснул.

Буксгевден слушал стоя и наверное ничего не понимал. Милорадович молчал. Пржибышевский держался сзади и только один Дохтуров внимательно рассматривал карту»⁵⁶.

* Этот домик существует и поныне. Скромная комната, где собрались генералы, сильно отличается от замкового помещения, которое обычно себе представляют, когда речь идет об этом совете.

Суть плана Вейротера, если изложить ее вкратце, состояла в следующем: главные силы союзников, разделенные на четыре колонны, должны были обойти французскую армию с юга, форсировав ручей Гольдбах в деревнях Тельниц, Сокольниц и Кобельниц. Затем они должны были повернуть на север и ударить по неприятелю, который, по мысли Вейротера, находился между Турасским лесом и Беловицем. В общей сложности четыре обходящие колонны под командованием генералов Дохтурова, Ланжерона, Пржибышевского и Коловрата насчитывали около 56 тыс. человек при 212 орудиях под общим руководством генерала Букс-гевдена. В момент начала наступления обходящей группировки с фронта ее атаку должны были поддержать: пятая колонна (кавалерия) князя Лихтенштейна (около 5 тыс. человек при 24 орудиях) и «авангард» Багратиона (около 11 тыс. человек при 24 орудиях). Гвардия (около 10 тыс. человек при 40 орудиях) должна была следовать между Лихтенштейном и Багратионом на Блазовиц (подробное расписание колонн и полный текст диспозиции см. в приложении).

План союзников

В общем, ничего особо замысловатого в этом плане не было. Однако форма диспозиции была такова, что могло показаться, что ее намеренно пытались запутать. Действительно, она настолько пестрела географическими названиями, что, по меткому замечанию генерала Ермолова, «более похожа была на топографическое описание Брюннского округа, нежели на начертание порядка, приуготовляющего целую армию к бою»⁵⁷. Стоит принять во внимание, что диспозиция была написана по-немецки, и Вейротер читал ее также на немецком языке. Если русские генералы в подавляющем большинстве владели французским в совершенстве, то немецкий большинство из них знало плохо либо не знало вообще. Это также никак не способствовало пониманию этого длинного и замысловато написанного документа.

Согласно диспозиции получалось, что две трети армии были направлены по длинной дуге в обход, центр совершенно оголялся, а слабый правый фланг оказывался лицом к лицу с главными силами французов. Все это так напоминает «мудрейший» маневр Шмидта под Кремсом. Но там против 30 тыс. с лишним русских было только 6 тыс. неприятельских солдат, и поэтому, несмотря на грубую ошибку, несмотря на то что в бой была введена только треть наличных сил, сражение было выиграно. Здесь же численное превосходство было минимальным, а французской армией командовал сам Наполеон.

И все-таки самое главное не в этом. Диспозиция Вейротера была типичным продуктом схоластического, совершенно оторванного от реальности ума. Она не учитывала ни особенности русских и французских войск, не принимала во внимание никакие моральные элементы, а лишь перечисляла ручьи, деревни и дороги. Вейротер не позаботился даже использовать превосходство союзников в кавалерии, чтобы прорвать завесу французских постов и выяснить, где же действительно находилась их армия. Стоя буквально уткнувшись в неприятеля носом, союзники полагали, что он стоит позади Шлапаница и Беловица, т.е. на 3 км дальше, чем противник действительно располагался. Известный немецкий военный теоретик Бюлов так блистательно охарактеризовал этот план: «Союзники приняли план сражения против армии, которой не видели, предполагая ее на позиции, которой она не занимала, и сверх того рассчитывали на то, что французы останутся настолько же неподвижны, как пограничные столбы»⁵⁸.

Если верить мемуарам Ланжерона, который выставил себя в них тем человеком, который понял порочность этого плана, он был единственным генералом, задавшим австрийцу неприятный вопрос: «Когда Вейротер кончил разглагольствовать, то один только я просил слова. Я сказал: «Ваше превосходительство, все это очень хорошо, но если неприятель откроет наше движение и атакует нас близ Працена, то что мы будем делать? Этот случай не предвиден». Он лишь ответил: «Вы знаете дерзость Бонапарта; если бы он мог нас атаковать, он сделал бы это сегодня». «Значит, вы не считаете его сильным?» — «Много, если он имеет 40 000 человек». — «В таком случае он идет к погибели, ожидая атаки с нашей стороны»...⁵⁹

Так это было или нет, сказать невозможно. Мемуары Ланжерона — это практически единственный документ, в котором рассказывается о том, как проходил военный совет. Кстати, Л.Н. Толстой в своем великом романе «Война и мир» сделал необычайно яркое описание заседания совета почти строго следуя рассказу Ланжерона. Что совершенно очевидно, Кутузов промолчал. Несмотря на свои несомненные военные дарования, он не осмелился поднять голос против всей этой галиматьи. Увы, Михаил Илларионович был царедворцем. Очевидно, понимая, в какую пропасть ведет союзную армию подобное руководство, он не взял на себя ответственности перечить царю и его окружению. Все, на что он мог решиться, — это попытаться через гофмаршала графа Н.А. Толстого робко посоветовать Александру отказаться от его намерения дать сражение неприятелю таким образом. Но Толстой, в не меньшей степени ловкий и осторожный придворный, только замахал руками: «Jenememelequedesaucesetdesrotis. Laguerreestvotreaffaire: faites-la!⁶⁰»*.

* О, нет! Я занимаюсь только соусом и жарким Война— это ваше дело, так что вы ей и занимайтесь.

Что касается большинства русских генералов, то они даже не успели разобраться в вейротеровской ахинее. «Генерал-адъютант Уваров позван был в главную квартиру, откуда возвратился в скором времени, — вспоминал генерал Ермолов. — Немедля за ним прислан офицер с диспозициею на нескольких листах, наполненною трудными названиями селений, озер, рек, долин и возвышений и так запутанною, что ни помнить, ни понимать не было никакой возможности. Списать не было позволено, ибо надобно было успеть прочитать многим из начальников и весьма мало было экземпляров. Я признаюсь, что, выслушав оную, столько же мало получил о ней понятия, как бы и совсем не подозревал о ее существовании; одно то ясно было, что назавтра атакуем мы неприятеля»⁶¹.