— Вы не сказали, почему слава однобокая, — возобновил Додока начатый разговор. — Давайте напрямик. Я критику выдерживаю.

— Вот это правильно! — Серафим Гаврилович довольно стукнул себя по колену. — Другой распинается: люблю критику, обожаю, а на самом деле… По правде говоря, ее никто не любит. Только критика — как родная жена. Любишь не любишь — терпи.

Снова у Додоки улыбка в глазах. Однако общие рассуждения мало его устраивают, и он еще раз пытается направить беседу в интересующее его русло.

— Так почему все же однобокая?

— В городе о вас хорошо говорят, а в заводе — никак.

Додока подобрал и закусил нижнюю губу. Только вчера он беседовал с министром черной металлургии Союза, и тот сказал, что его увлечение благоустройством города идет в ущерб заводу. С министром он держался твердо. Даже упрекнул за чисто ведомственное отношение к этому вопросу: как можно не интересоваться состоянием города, если в нем живут металлурги? «Меня интересует и город, и завод, — ответил министр. — Вас же — только город». Мягко выразился. Этот рабочий — резче и точнее: однобокая слава. Городу — отец, заводу — отчим. И вероятно, не один он так думает.

Уже совсем по-другому посмотрел Додока на сидевшего перед ним человека, который нашел нужным заявить о своем недовольстве работой секретаря горкома. А может, его уполномочили?

Серафим Гаврилович даже обиделся, когда Додока спросил, по своей ли инициативе пришел он сюда.

— А как же иначе? Вы что, решили, что я с чужого голоса пою? Еще спросите, почему я, не кто другой? Мне сподручнее. У других положение посложнее. Узнает ненароком Гребенщиков, что такой-то имярек вам на него накапал, и так или иначе на нем выспится. А я затем и пришел, чтобы накапать. С меня взятки гладки — где залез, там и слез. Я с ним уже обголтался.

Устав ходить, Додока сел, принялся потирать выставленную вперед ногу. Хотелось продумать только что услышанное, но Рудаев не дал ему углубиться в себя.

— Мы почему о Збандуте так убиваемся? — говорил Серафим Гаврилович. — Директор на заводе — главная лошадь. А лошади-то разные бывают. Есть коренники — те и сами тянут, и пристяжных заставляют тянуть; есть ломовики, чернорабочие лошади — сами тянут, ни на кого не надеются; есть головники — не тянут, а впереди бегут, скорость задают тем, что цугом впряжены. Ломовиком у нас Троилин был. А вот Збандут сам тянул и других заставлял. И скорость задавал. Только удержать его не сумели. Зато «Волкодава» сунуть нам сумели.

— У вас с ним случайно не личные счеты?

— Не у меня с ним, а у него со всеми на заводе личные счеты! — вспыхнул Серафим Гаврилович. — Я из-за личной неприязни в горком не ходил и сроду не пошел бы. А вот когда за людей щемит… Я на этом заводе сызмальства. С разнорабочего начал. Девичья фамилия, правда, иная — чернорабочий, но суть та же — куда пошлют. Потом перерывчик был, пока война шла, — на Урале работал. После войны тоже больше года чернорабочим мантулил — завалы растаскивал, чертовы кучи разгребал…

Замолк Серафим Гаврилович. Выдал заряд — и иссяк. Но Додока не отпускал его. Стал расспрашивать о том о сем, затем незаметно переключился на людей. Спросил, высоко ли оценивает он главного сталеплавильщика.

— Хм, это ж мой сын. — Серафим Гаврилович бросил недокурок в подставленную Додокой пепельницу. — Вы что, не знаете? Он Рудаев — и я Рудаев, я — Серафим, он — Серафимович.

— А кому лучше знать человека, как не отцу, — вывернулся Додока, подосадовав на себя, что попал впросак. — Вы, я чувствую, из тех, кто не дает спуску ни свату, ни брату.

— Лично я им доволен. И как сыном, и как работником. А об остальном пусть другие судят.

Так и не определил Серафим Гаврилович, выйдя из этого кабинета, будет иметь какие-либо последствия его разговор с секретарем горкома или не будет. С досадливым чувством, какое оставляет незаконченное дело, побродил по коридорам, зашел в промышленный отдел, где инструкторы ему были знакомы, — почти все взяты с завода, — потолковал с ними немного о всяком-разном и ушел.

А на улице его ожидала приятная неожиданность. Из подъехавшей «Волги» выскочил Гребенщиков и устремился в подъезд горкома.

«Скоро, однако, — обрадовался Серафим Гаврилович. — Скорее, чем можно было ожидать. И летит, как наскипидаренный».

Додока не только просмотрел премиальную ведомость, которую захватил по его просьбе Гребенщиков. Спросил о каждом — когда и за что сделано удержание. Гребенщиков помнил все удивительно точно. Не только какой балл выставил тому или иному работнику, но даже в какой день.

«Такую бы память да употребить во благо», — невольно подумал Додока. Небрежно бросив ведомость, сказал:

— Не вижу соответствия между результатами работы и суммой удержания. Особенно это касается начальника доменного. А соответствия можно было легко достигнуть. Даже при вашей балльной системе.

— Как это вы мыслите?

— Поставили бы пятерку человеку, которому уже влепили кол, — и сбалансировали б хоть часть удержания. У каждого бывают и падения, и взлеты.

— Плюс-минус… — усмехнулся Гребенщиков. — Нет, такую тонкую бухгалтерию я разводить не собираюсь.

— Значит, политика кнута? И эту меру воздействия, как я догадываюсь, вы придумали в ответ на требование Подобеда.

— У всякого руководителя есть два способа воздействия. Либо моральный, либо материальный. Когда запрещено рычать, остается только кусаться.

— Логика железная: не бойся собаки, которая лает, бойся той, которая исподтишка кусает…

Гребенщиков посмотрел на Додоку исподлобья.

— Вы не находите, что ваша терминология непристойна?

— Терминология, к сожалению, не моя. Признаюсь в плагиате. Позаимствовал. Вас же иначе как «Волкодавом» не называют. Ну, а глас народа — глас божий.

— На каком основании вы меня оскорбляете! — Резким окриком Гребенщиков надеялся поставить Додоку на место. — Пользуетесь своим положением?

— А почему вы считаете, что оскорблять, пользуясь своим положением, можно только вам?

— С этим покончено.

— А вот с этим начато? — Додока указал на ведомость. — И какая средняя премия получилась по ИТР после ваших… штрафов?

— Не считал.

— Жаль. Тогда я посчитаю. Сядьте. — Додока позвонил секретарше. — Счеты мне, пожалуйста.

Гребенщиков был взбешен, но сдерживал себя — он еще не понимал, что задумал Додока. А тот неторопливо, с неловкостью начинающего счетовода принялся подбивать итоги. Подсчитал, стряхнул косточки, чтобы проверить себя — не ошибся ли.

— Разгоните вы кадры, — говорил он в то же время. — И первым, кто от вас уйдет, будет Шевляков.

— Никуда он не денется. Он здешний, всю свою жизнь работает на нашем заводе.

— Потом Рудаев. — Сбившись со счета, Додока снова стряхнул косточки и снова принялся передвигать их. Не перебрасывать, а именно передвигать.

— Не уйдет. В его годы такой пост…

Додока записал наконец получившийся итог.

— М-да… Счетный работник из меня тоже не вышел бы, — сказал грустно. — Еле-еле высчитал. Так вот, удержали вы с ИТР двадцать один процент премии. Запомните: очко. Такой же доли премии недосчитаетесь и вы.

— Где тут логика? — со скептической миной спросил Гребенщиков.

— Логика простая. Школьная. Если все ученики получают плохие отметки, то в этом повинен только преподаватель.

— Интересно, каким образом вы это сделаете? — осведомился Гребенщиков, и щелеподобный рот его растянулся. — Размер моей премии определяет министерство, а у него не будет к тому формальных оснований.

— Вот министерство вам и определит. А формальные основания… — Додока прищурился. — Вы же нашли — найдут и там. Ну, хотя бы ухудшение качества листа. — Но дальше выдержки у него не хватило, и, бросив ведомость в стол, он сказал, вконец обозлившись: — Все!

Короткое это слово прозвучало, как «вон». Гребенщиков понял, что больше ему у Додоки делать нечего. По крайней мере сегодня.