ГЛАВА 10

Санитарный врач большого промышленного района. Наташа была уверена, что ей повезло, — сразу самостоятельная работа. Но так казалось лишь первые дни, когда она осваивала круг своих обязанностей. А освоила — и оробела. Круг этот был поистине необъятен. В него входило все, что касалось гигиены труда. Все. И дымящие трубы, и пылящие установки, и чрезмерные сквозняки, и недостаточная вентиляция. К тому же бесконечные жалобы от отдельных лиц и от многочисленных организаций. Их приходилось расследовать немедленно, отодвигая запланированные дела. Это выбивало из колеи, вносило в работу сумятицу и неразбериху.

На практике, которую Наташа проходила, учась в институте, ей все представлялось куда более легким и простым. Разумеется, она видела, как достается промсанврачам, как нелегок их труд. День-деньской метались они, точно угорелые, нервничали, ссорились. Но молодости свойственна самоуверенность, и Наташа была убеждена тогда, что все их беды обусловливаются либо недостатком образования, либо неумением правильно распорядиться собой, своим временем.

А вот сейчас она суетится сама, тоже нервничает, тоже ссорится и работает не покладая рук. Ее сослуживцы, младшие по должности, но старше по стажу, уже как следует тронуты цвелью скептицизма — слишком тяжело давались им победы, слишком много поражений всякого рода пришлось им изведать. А у нее еще не растрачены ни силы, ни задор, в перспективе многое видится в розовых красках, и она горит желанием сделать все возможное для оздоровления условий труда.

Чтоб предохранить ее от горьких разочарований в будущем, отвести от ударов, которые по неопытности может получить, если вздумает сокрушать непрошибаемую стену, сослуживцы стали начинять ее житейской мудростью. Рассказывали об отдельных безрезультатных схватках, о судьбе наиболее упорных врачей — их, как правило, игнорировали, а чаще всего увольняли. Чтобы не быть голословными, показывали документы. Вот предписание, сделанное городским санитарным врачом Филоновым. Он категорически требовал, чтобы трубы на аглофабрике были не ниже ста метров, а проектировщики сделали их двадцатиметровыми. Странно? Весьма. А кто за это наказан? Никто. Никто, кроме агломератчиков, то есть тех самых людей, интересы которых отстаивал Филонов. Теперь весь газ, вся копоть, стоит подуть ветру в западном направлении, летит в здание аглофабрики, где своего газа и пыли в избытке.

Или другой пример. На заводе действуют шесть мартеновских печей, хотя ни на одну из них санитарный врач города акта приемки не подписал. Упрашивали, приказывали, грозили даже — все было, и тем не менее подписи его ни под одним документом, кроме как под письмами протеста, нет. А что из этого? Всем плешь переел, врагов нажил, в неугодных ходит, а печи одну за другой пустили, и работают они без газоочистки по сегодняшний день. Не могут не работать. Стране металл позарез нужен.

Слушает Наташа своих умудренных опытом коллег и не может понять: охладить ее хотят или, наоборот, разжечь в ней здоровую злость на бесправное, по сути, положение промсанврача? Что касается закона, здесь все выглядит как нельзя лучше. Даже специальное постановление Совета Министров СССР есть, придающее заключениям санврача обязательную силу. Когда Филонов требовал стометровую трубу, он как раз и ссылался на это заключение. Однако не помогло. Хотя закон на стороне врача, блюстители закона часто оказываются на стороне нарушителя. Недаром с давних давен живет в народе пословица: «Законы святы, да исполнители — супостаты».

Слушает Наташа сетования своих умудренных опытом коллег и старается разобраться, почему они так настроены. Остыли? Разуверились в своих возможностях? Или надорвались от бесплодных усилий что-то предотвратить, что-то исправить? И Анна Максимовна, и Майя Людвиговна люди душевные, все близко к сердцу принимающие. Особенно Анна Максимовна. Рыхлая, полная, болезненная, но с утра до ночи на ногах. На ее попечении предприятия общественного питания, тут гляди да гляди. Проморгает с чистотой, особенно летом, — беды не оберешься. Затаскают. Майя Людвиговна посуше, построже. Она ведает школами, детсадами, общежитиями — тоже участок далеко не райский. Обе женщины раньше обслуживали промышленные предприятия. Одна сама ушла, другую выставили. Не под силу оказалась им война с начальниками цехов, с руководителями заводов, а иногда и с целыми организациями. На теперешних должностях им легче. Объектов много меньше и противники калибром помельче — то повара, то няни. Самое крупное начальство — директора столовых или школ. За них не очень-то заступаются. А директора завода, да еще крупного, попробуй тронь. Звонкам и вызовам конца не будет.

Слушает Наташа своих коллег и попеременно то загорается, то гаснет. Ну что может сделать санврач с продувкой стали кислородом? Летит бурое облако из трубы, пылинки в нем почти такого размера, как микробы, где они осядут, когда осядут — знает только ветер, который их несет. Когда дует от города — еще полбеды, а когда на город — ни белье высушить, ни окно открыть, даже через закрытые окна пыль проникает в комнаты. Попробовала как-то Анна Максимовна запретить продувку. Взяла с собой представителя заводского комитета, и пошли они в цех, чтобы поставить пломбу на кислородный вентиль. И тут ее осадили мартеновцы. Собрались гурьбой — к вентилю ни подойти, ни подъехать. На другой день появилась она уже с милиционером. Этому представителю власти сопротивление оказать не решились. Доступ кислорода на печь был прекращен, на вентиль наложили пломбу. Два дня не бурело небо над мартеном, а на третий снова заволокло его облаком. Анна Максимовна прибежала в цех. Пломба на месте, вентиль закрыт, а из трубы, как прежде, прет со страшной силой рыжий дым. Покрутилась-покрутилась и под смешочки ушла. Уже много позже она узнала, что мартеновцы тогда всех перехитрили: сделали обводной кислородопровод и по нему дали кислород в печь.

Обо всем этом Анна Максимовна рассказывает с грустью, Майя Людвиговна — со злостью, а Наташа и грустит, и злится. Больше злится. Она не просто пытается проанализировать эти невыдуманные рассказы, она к себе их подгоняет: а как бы сама поступила? Анне Максимовне трудно было разобраться в хитростях мартеновцев — у нее только медтехникум за плечами. А ей? Ей легче, хотя свои возможности она не переоценивает, — образование определяет далеко не все. Очень много знать нужно, гораздо больше того, чему учат в институте. Не зря Филонов все время сидит за книгами, не только за медицинскими. Он и технологические процессы изучает, поскольку гигиена труда начинается с технологии. Не случайно существует даже положение, по которому любое изменение технологии должно быть одобрено санитарной инспекцией. Но это только на бумаге. А в жизни?

— Я вас понимаю, Наташа, — говорит Майя Людвиговна, сочувственно посматривая на девушку своими пронизывающими глазами. — Все мы выходим из стен учебных заведений начиненными благими намерениями, свято веруя в силу наших прав. Однако вера эта мало-помалу покидает нас. Между прочим, что-то в нашей жизни есть общего с солдатской. Противники нас знают — мы сталкиваемся с ними лицом к лицу, — а люди, за которых бьемся не щадя живота своего, отдалены от нас и иногда даже не подозревают о нашем существовании. Вот и идем очертя голову в наступление без поддержки тылов.

Наташа тщательно пересмотрела переписку с металлургическим заводом. Дутье запрещали? Запрещали. О возможности наложения штрафа предупреждали? Несколько раз. А дальше этого не пошло. Выходит, есть все основания привести угрозу в действие. Только что такое десять рублей, на которые она вправе оштрафовать, для начальника цеха или для директора завода? Комариный укус. Но комары чем донимают? Они одним укусом не ограничиваются. Почему бы ей не пустить в ход их тактику? А с кого начать? Есть все формальные основания взяться за начальника мартеновского цеха Галагана — его трубы особенно загрязняют воздушный бассейн. Но ведь не он ввел продувку стали кислородом, а родной братец. Ему, как это ни прискорбно, и придется принять первый удар.

Еще раз взвесив все за и против, Наташа заколебалась. Не таится ли в ее намерении червоточинка? Не покажется ли кое-кому ее поступок несерьезной, саморекламной выходкой? Очень может быть. И тем не менее с Борисом ей не разминуться. Конечно, он такого действа не простит, отношения у них испортятся, и это очень жаль. Ее сейчас как никогда тянет к нему. Приятно сознавать, что они могут теперь разговаривать на равных и как близкие взрослые люди, и как специалисты соприкасающихся областей. К тому же, к Борису всегда можно обратиться за советом, а таких случаев у нее будет предостаточно — инженерные дисциплины в их институте преподавали поверхностно, и сейчас вот обнаружилось, что технические знания ей придется расширять.

Не далее чем вчера явились рабочие из смолодоломитного отделения, где делают огнеупоры для конверторов. Жалуются: от пыли спасения нет. Пошла в цех, посмотрела, убедилась: да и на глаз видно, что запыленность выше всяких допустимых норм. А вот объяснить, почему это происходит — то ли негерметична система, то ли слаба вентиляция, — не может. Ее коллеги в подобных случаях не моргнув глазом составляют констатирующие акты без анализа причин, а ей стыдно. Что ни говори, диплом обязывает докапываться до сути и давать конкретные рекомендации.

Пришла к Борису, — кстати, смолодоломитное отделение в его ведении, — объясни, растолкуй.

— Что могу сделать? — пожал он плечами. — Проект такой. Так построили, так приняли. У меня нет ни средств, ни прав реконструировать отделение.