ГЛАВА 11

Готовый металл был таким же понятным Серафиму Гавриловичу, как и выплавленный в мартене, так же безудержно густо искрил, так же легко сбегал с ложки, но видеть его приходилось, только когда наклоняли конвертор для взятия пробы и когда выпускали плавку в ковш. Все остальное время бурлил он, закрытый кожухом, и оставался недоступным для наблюдения. Приходилось состояние шлака определять на слух (а попробуй угадать, что он там говорит, чего требует, шумя внутри), металл понимать по пламени — когда перегрет, когда недогрет, когда переокислен. Есть приборы, но ими пользуются редко, чтобы лишний раз не наклонять конвертор и не прерывать продувку.

То ли дело было в мартене. В любую минуту, заглянув в отверстие крышки завалочного окна, можно проверить состояние плавки. Закипел шлак мелким ровным кипом — урезонь его известью, слишком загустел, стал тянуться, как тесто, за пузырьками газа — сделать его жидким пара пустяков. И пробу можно достать когда угодно, не задерживая процесса.

Серафима Гавриловича не оставляло ощущение, будто он на пенсии. Делать ничего не делает, а деньги получает. Разница лишь в том, что пенсионер сидит дома, а он толчется в цехе.

Испытывая непреодолимую потребность во что-то вмешиваться, кем-нибудь командовать, он прибился к бригаде Юрия. Делал все, что делали остальные, даже ломом орудовал, когда это нужно было, но больше инструктировал. То глину негусто замесили, то раскислители не на том месте приготовили, то инструмент неправильно разложили. Все ему было не так. В конце концов опека надоела ребятам, а всего больше Юрию, и как-то совершенно серьезно он пригрозил отцу, что если не оставит привычку вязаться, либо в другую смену перейдет, либо совсем рассчитается — свет клином на конверторе не сошелся.

Серафим Гаврилович обиделся и пошел поплакаться к Сенину.

Терпеливо выслушав все его сетования, Женя сказал не очень сочувственно:

— Мне лично кажется, что напрасно вы там ищете себе применение. Ну что существенного можете вы им дать? А для себя что можете извлечь? Если решили осесть в конверторном прочно, давайте буду готовить на дистрибуторщика. Вот где ваш наметанный глаз и понимание металла сослужат службу. Учитель из меня, как вы скоро убедитесь, неважнецкий, но что знаю, расскажу и покажу. — И покосился на Серафима Гавриловича испытующе — не задел ли его самолюбия, не взыграет ли в нем ретивое?

Нет. Серафим Гаврилович был вполне доволен и даже растроган. Самому напрашиваться в ученики он считал зазорным, а пригласили — можно и снизойти. К тому же и человек свой, единокровный — мартеновец.

Не теряя времени, Женя усадил Серафима Гавриловича рядом и приступил к взятым на себя обязательствам.

— Замечайте, — объяснял он, — пламя белое-белое, значит, металл перегрет. Вот эта кнопка, нажал ее — известняк. Сейчас дадим тонну на охлаждение. Видите — сыплется прямо в отверстие. Углерод в металле узнаем либо по искре, как в мартене, либо по количеству газа. Вон по краям поредело. Это говорит о том, что углерод уже низкий. А чтобы определить его точнее, придется повалить конвертор и взять пробу.

Повернул одну ручку на пульте — из конвертора поползла фурма, повернул другую — прекратилась подача кислорода, взялся за третью — конвертор стал наклоняться набок, услужливо подставляя свое жерло людям, скрытым за щитом.

«А что, неплохой наставник мне попался, — говорил сам себе Серафим Гаврилович. — Этот быстрей, чем кто другой, натаскает, потому как с душой подходит. И вообще парень кое-что уже успел. И глаз набил, и руки разработал. А сколько он по другим заводам ездил? Месяца три, не больше».

И все же взгрустнулось малость Серафиму Гавриловичу. Здесь он не только потерял все свои преимущества, но и попал в невыгодное положение — попробуй со старыми мозгами быстро освоить новое для него и молодое дело. В мартене ничто не могло загнать его в тупик, там он мгновенно находил выход из любого самого трудного положения и ни к кому за помощью не обращался. Наоборот, к нему обращались — подсоби, Гаврилыч, посоветуй.

С этого дня Серафим Гаврилович стал приходить в дистрибуторскую ежедневно и просиживал там всю смену напролет. Но странное дело: пока он стоял рядом с Сениным, все казалось проще простого, а стоило остаться на пару минут у пульта одному, как он терялся и начинал чувствовать полную свою беспомощность.

Временами им даже овладевало малодушие. Хотелось снова вернуться в мартеновский цех да стать к своей печи, где все под силу, все по сердцу и все с руки. Но оставить без присмотра Юрия ему никак не улыбалось. И самолюбие удерживало. Возвращение назад было бы расценено как поражение. И в одном цехе, и в другом. Попрыгал — и не выдюжил. А уж Юрке и подавно дал бы повод для зубоскальства. Хлопец он бесцеремонный и по части колкостей мастак.

Серафим Гаврилович все чаще задумывался о Юрии. Держится как-то неподступно. И не только теперь, после армии. В школе еще начал отстраняться. Борис тоже отстранялся, но у него это от преждевременной зрелости шло, от рано пробудившейся самостоятельности. Юрий же именно отчуждается. А чтобы в душу пустить — на такую благость не рассчитывай. Словно опасается, как бы не увидели в ней что-то неподходящее. И разговаривает он по-особому, от всех Рудаевых отлично. Всегда с улыбочкой, но слова выпускает с расстановкой, взвешивает каждое, как сквозь калибровочную сетку проталкивает. В компании выпьет, разойдется — и таким бесконтрольным да бестормозным выглядит. Так и кажется: вот распахнулся парень! А на поверку? Больше того, чем сам поделится, не выудишь, глубже того, чем сам приоткроется, не увидишь, и не может судить о нем даже отец родной, что он за человек. Добрый или не очень? Корыстный или попросту практичный? Честный или себе на уме? Долго еще обдирать его придется, пока обнаружится здоровая сердцевина. А сам он думает что-нибудь или живет как придется: день да ночь — сутки прочь?

Первое время Юрий так и жил. После воинской службы с ее железной дисциплиной и круглосуточной зависимостью «гражданка» показалась ему раем. Отработал свои восемь часов, правда, до седьмого пота, но вымылся в бане, оделся щеголем — и на все четыре стороны. Свободен, как птица. Разве что отчий кров немного стесняет его. Ни погулять допоздна, ни выпить лишнего, ни пригласить в гости. Обязательно то отец подсядет, то мать привяжется со своими ветхозаветными разговорами. «Маевки под надзором жандармерии», — жаловался он приятелям. Но последние дни настроение у Юрия заметно омрачилось — не заладилось на производстве. Продувку повели интенсивнее, и конвертор стал капризничать. Больше всего донимали выбросы. Вымахнет из конвертора металл со шлаком, да такая силища, что все позаливает кругом. Страшно становилось, когда представлял себе, что может попасть под эту лавину. А застывало выброшенное месиво — площадка точно броней покрывалась, приходилось отдирать ее ломами да крючьями. Слабаки сразу пали духом, начали увольняться. А его удерживала гордость — как-никак боец Советской Армии, пусть необстрелянный, но боец. И брат заверил его, что трудности эти временные, скоро кончатся. Впрочем, он знал уже, что временные трудности зачастую превращаются в долговременные, а бывает — и в постоянные.

Теперь Юрий с завистью стал поглядывать на помещение дистрибуторщиков. Сидят в будке за стеклом, как музейные экспонаты. Не жарко, не холодно, и мухи, как говорится, не кусают. Пульты управления внутри, щиты с контрольно-измерительной аппаратурой, вращающиеся кресла, кондиционированный воздух, дневной свет, зимой и летом одна температура, одинаковая влажность. А работа — кнопочки да ручки. Одни нажимай, другие поворачивай. Классная работа — не пыльная и прибыльная. И спецовка дистрибуторщику не нужна тяжелая брезентовая. Можно в цех в галстучке приходить. Сенин так и приходит.

Горько сознавать Юрию, что работа дистрибуторщика ему недоступна. Знания нужны, Сенина и взяли потому, что есть у него опыт сталевара, к тому же учится в институте. В смене «Б» дистрибуторщик техникум кончил, в смене «В» хотя ничего не кончил, но практики имеет лет десять — привезли из Кривого Рога. Ас. Только говорят, что криворожцы отдали его с легким сердцем, чтобы не портил статистику, — у них там все со специальным образованием. Вот и приходится пораскинуть мозгами — учиться дальше и продвигаться или присохнуть на одном месте.

Досадно Юрию. Парень он смекалистый, верткий: все-таки моторы чинить — не глину месить. Иногда злость берет на себя — зачем сюда притянулся? Мог поехать на Дальний Восток, на Сахалин, на Камчатку — мотористы всюду нужны. Погулял бы, во всяком случае, по морям и океанам. Оседать на месте куда приятнее, мир посмотрев. Но вспомнит о Жаклине — и приглохнет злость. Не вернись он домой, не знать бы ему такой привязанности. Очень уж увлекла его девчонка. День не увидит — ходит уже сам не свой. На четверть часика забежит словом перемолвиться — и посветлеет над головой небо. А что она нейтралитет соблюдает, держит на расстоянии — это пока нисколько его не тревожит. Даже нравится. Слишком много развелось нынче предприимчивых девчат. Сами липнут, сами вешаются на шею.