Борис притворно удивился.

— По моему? Это директор. Считает, что никто другой не справится. Острый глаз нужен и въедливость. Оценить, вытребовать…

Анастасия Логовна сразу расцвела. Вот как высоко ставит директор ее мужа! Никто, кроме него, не справится. «Оно и верно, — отозвалось в ней. — Уж если Серафим за что возьмется, то сделает на высшем уровне. Добросовестный и дотошный, каких мало. Потому и ценит его начальство, потому и прислушивается».

Усомнился Серафим Гаврилович в словах сына, но виду не подал. Говорит, директор — пусть будет директор, это ему только веса прибавляет в семье. А вес ему теперь особенно нужен. Юрия иначе, как силой авторитета, не обуздаешь. Он в том возрасте, когда родителей оценивают по общественной значимости, а вот значимость его сейчас равна чуть ли не нулю. На одном уровне с этим птенцом оказался отчасти из-за него же, чтобы держать под своим постоянным контролем. Но разве он понимает? И для Наташи не лишнее, чтобы отец в почете был. Уважение детей так просто не дается. Оно по кирпичикам складывается и немалым потом.

В подтверждение своих слов Борис достал из бумажника командировочное удостоверение, подписанное Збандутом, и принялся объяснять отцу, к чему в Тагинске следует особенно присмотреться.

По вопросам, которые задавал Серафим Гаврилович, было видно, что в новом деле он уже стал довольно хорошо соображать, и Борис не преминул отметить это.

— Найдешь, что фурма сто́ящая, — сразу вышли авиабагажом, — наставлял он. — А сам не торопись назад, сиди и присматривайся. Спрашивай побольше. Даже о пустяках. В нашем деле имеет значение всякая мелочь. На память не полагайся. Возьми записную книжку. И бога из себя не строй. Бог — существо всеведущее, его учить нечему. Занесешься — так и знай: замкнутся.

— Прописные истины втолковываешь. Это ты Юрке еще мог бы, а мне… — с неуместной горячностью молвил Серафим Гаврилович, и во взгляде его мелькнуло что-то острое и недоброе.

— Ну вот ты как близко к сердцу принимаешь, — с оттенком извинения проговорил Борис.

На эти слова Бориса последовал сокрушенный кивок головой, хитроватый прищур глаз и протяжное: «Э-эх!» Похоже было, что отец закончит разговор, но такого не случилось. Иногда прорывалась у Серафима Гавриловича неудержимая говорливость, и это был как раз тот случай.

— Ты не находишь, Борис, что нас частенько крайности заедают? — перешел он на другую стежку, самим голосом показывая, что говорит сейчас нечто значительное. — То ведущая отрасль промышленности — металлургия, то ее уже на задний план — на передний вылезла химия, то пшеница — полей царица, то давай сей кукурузу до самого Северного полюса. Или в жилстроительстве. То одни государственные дома, потом — кооперативные. А в медицине? Там только и знают, что шарахаются из стороны в сторону. Сколько кричали, что нельзя в пожилом возрасте увлекаться помидорами, а сейчас читаю: помидоры — благо. На яйца опять же обрушивались было, теперь, слава богу, реабилитировали. — Серафим Гаврилович наклонился к пеньку, который использовался и как подставка для кастрюль, и как столик, взял газету, развернул ее, провел рукой по какой-то статейке. — Сколько лет напирали на сознательность, на самоотверженность. А нынче вдруг на денежный интерес перекинулись. Рубль, рубль, здесь, там… Единственный двигатель.

— Считаешь, что фетишизация рубля порождает низменные инстинкты, — пояснил мысль отца Борис. — Неверно это. Деньги подстегивают, как всякое благо, и убивать интерес к ним нельзя. Даже тебе лишняя десятка не во вред, а уж Юрию, например, тем более. Небось и во сне снятся. — Посмотрел на брата. — Как, Юра?

Юрий разнеженно потянулся, отчего рубаха на нем затрещала. Слабо возразил, подстраиваясь под отца:

— Это не главное в жизни, но почему не заработать лишнее, если можно? Кто откажется?

«Эх, молодо — зелено», — отразилось в глазах Серафима Гавриловича, но сказал он другое:

— А вот я не за лишнюю копейку спину гнул. Я за порядковое место боролся. Подойду, бывало, к доске показателей и смотрю, на каком агрегате восседаю — на самолете или на паровозе. На черепахе, к счастью, не приходилось.

— Ты же у нас редкий бессребреник. — Поймав себя на том, что улыбается во весь рот, Юрий поспешно убрал улыбку: зачем гневить отца?

Но на лице Серафима Гавриловича появилась хмурость. В похвале Юрия таилось порицание, надо было немедленно поставить его на место.

— А Бориса что, рубль с утра до ночи по заводу гоняет? — рассудительно возразил Серафим Гаврилович. — Все одно оклад — шесть часов работает или двенадцать. А Талке какой резон начальство обгавкивать? У нее тоже не сдельная оплата, гав — гривенник, гав-гав — двугривенный. Казалось бы, чем тише, тем спокойнее. А она во все дыры… Так что подзагнул ты, Юрий. Не я один в семье бессребреник. Да разве только в семье? Присмотрись к другим — увидишь то же самое.

— Не нахожу ничего похвального, если нет вкуса к деньгам. Это скорее ограниченность.

Юрий ожидал, что отец совсем рассвирепеет — не пошли на пользу педагогические изыскания, — но тот, наоборот, помягчел вдруг, потому что ответил примирительно:

— Ничего, настанет время — появится еще один вкус: непреодолимый интерес к работе. Рудаевы иными быть не могут.

То, что отец решил сманеврировать, Юрий приписал присутствию брата. Стоило появиться Борису, как, придирчивый и строгий, отец сразу становился добрее. Но и тогда он держал детей на расстоянии. Так сложилось в их семье, так и оставалось. Вообще человеческие отношения — дело тонкое. И между родными, а особенно между посторонними. Их бывает легче порвать, нежели изменить. Установятся отношения либо настороженные, либо драчливые, либо отчужденные, потом, даже применив усилия, их не перестроишь. Вот хотя бы у него с Жаклиной. Дружны с ребячьих лет, и как он ни старается, иначе, чем друга, Жаклина его не воспринимает. Станет говорить ей теплые, сокровенные слова, а она и ухом не ведет. В лучшем случае отшутится. А когда он, набравшись смелости, поцеловал ее однажды в щеку, она надменно подняла бровь и огорошила: «Что это на тебя такая нежность напала?» Будто только в тот момент он испытывал к ней нежность. Нет, не так у него получается, как думал. В армии, казалось: дорвется до «гражданки» — и будет косить девчат направо и налево, А вот прибился к одной — и ни на какую больше глядеть не хочет, ни о какой другой и подумать всерьез не может.

Его плеча коснулась рука Серафима Гавриловича.

— Скажи, Юрий, я как-то влиял на твой характер?

— На формирование характера, — внесла поправку Наташа.

— Ну да, на формирование.

Юрий фыркнул в кулак. Вопрос вроде бы и нехитрый, а попробуй ответить.

— А как же! Когда я обнаруживал у себя какую-нибудь черту, свойственную тебе, я старался выкорчевать ее в зародыше, — сказал он с беспощадной прямотой.

Губы Серафима Гавриловича исказились в неестественной ухмылке, лицо мгновенно осунулось.

— Спасибо за откровенность…

— Так было до армии, — поправился Юрий, досадуя на себя за бестактность. — Теперь… Во всяком случае, многое из того, что я теперь в тебе вижу, мне нравится.

Юрий не врал, не выдумывал, чтоб смазать елеем нанесенную рану. Сказал вполне искренне. Чем больше он наблюдал за отцом, тем больше проникался уважением к чистоте и возвышенности его помыслов. Ему совершенно чужд обывательский расчет — как бы не отдать больше того, что требуется, как бы не переусердствовать. Даже сейчас, когда он по существу ни за что не отвечает и может вести вольготную жизнь, он по-прежнему обо всех печется, во все вмешивается и не позволяет себе разгрузиться от беспокойств. Он мог бы совсем упростить себе жизнь. Вышел бы в пятьдесят на пенсию, как положено рабочим горячих цехов, и распоряжался бы собой по собственному усмотрению, как многие его одногодки. Так вот — ни в какую. И ему, Юрию, пророчит: «Настанет время…» А что, может, и так. Даже любовь к девушке редко приходит с первого взгляда. Присмотреться надо, узнать получше. А все же нет у него желания уподобляться отцу. Это противоестественно — отказываться от земных радостей. Надо жить больше для себя или, во всяком случае, и для себя.

Тьму разрезал звонкий девичий голос:

— А вот и я!

Из-за деревьев, точно бабочка на огонь, выпорхнула Жаклина. Подойдя к Наташе, потерлась щекой о ее щеку, потрепала за вихор Юрия, с остальными поздоровалась обычным кивком головы.

— Есть хочешь? — не дав ей опомниться, спросила Анастасия Логовна, считавшая нужным первым делом накормить гостя.

— Как хищный зверь, за день ничего не добывший! — ответила Жаклина, смешно ощерясь и растопырив пальцы с острыми, как коготки, ногтями.

Юрий попытался усадить Жаклину рядом, но она примостилась на краешке скамьи под боком у Анастасии Логовны. Выпив рюмку «домашней», которую предложил Серафим Гаврилович, принялась с жадностью поглощать остывшие вареники с вишнями.

— Интересно получается у нас с Борей, — сказала с солнечной улыбкой на губах и с грустью во взгляде. — В одном доме живем — в другом видимся…

За этим столом Жаклина вела себя как своя и воспринималась как своя. Только Юрий не сводил с нее глаз, в которых таились чувства отнюдь не родственные.

Отодвинув тарелку, Жаклина со скучающим видом повернулась к Наташе, затем к Юрию.

— А я купальник захватила, думала, на море съездим.

— А что, это мысль! — охотно подхватил Юрий и подмигнул Борису. — Тем более на машине.

— Поздновато, — вмешалась Анастасия Логовна, вполне обоснованно решив, что Бориса это предложение мало устраивает. — В такую пору море уже чужое.

— Нам не страшен серый волк, нас у мамы целый полк! — провозгласил Юрий с ребячливым распевом. Потянул за руку Бориса. — Поехали!

Борис сам не прочь был выкупаться, а потому упрашивать его больше не пришлось.