ГЛАВА 3

На следующий день утром, едва Лагутина пришла на работу, как к ней заявился Авилов. Рассказав вкратце, что пришлось пережить ему прошлой ночью, и порассуждав о превратности судеб человеческих, перешел к цели своего посещения.

— Вы должны знать, Дина Платоновна, что во всей этой истории есть одно темное место. Однако уговор: начальству ни полслова, а то…

— Начальство — понятие растяжимое, — перебила его Лагутина. Она всегда настороженно относилась к людям, облекающим свою информацию покровом тайны, — так обычно поступают либо клеветники, либо трусы. — Вы кого конкретно имеете в виду?

— Всех, кто надо мной. Стоит сказать одному…

— Ваша позиция недоверия вызывает недоверие к вам, — не смягчая интонацией жесткости своих слов, сказала Лагутина. Однако любопытство оказалось сильнее предубеждения — не исключено, что Авилов сообщит что-то полезное, — и она снизошла: — Ладно, обещаю.

— Вы в курсе, что произошло с Калинкиным до этого ЧП?

— Н-нет.

— Еще одно ЧП. За три дня до аварии на домне с ним случилась беда — столкнулся под Волновахой на своем «Москвиче» с «Волгой». Водитель «Волги» сильно пострадал, еле-еле привели в сознание. Двое суток Калинкина продержали в каталажке, и вернулся он домой за пару часов до смены. Состояние его — сами понимаете: после двух бессонных ночей третья… Ну, и запутался с шиберами. Образовалась гремучая смесь, она и шарахнула.

— Это серьезное обстоятельство, — ободрилась Лагутина.

— А дальше — еще серьезнее. Когда Шевляков напустился на Калинкина, у него вдруг вырвалось: «Я же вас просил…»

— У кого вырвалось? У Калинкина или у Шевлякова?

— У Калинкина. Может быть, предупреждал о неисправности какой, а до того не дошло. У нас бывает… Говоришь-говоришь — это пора сделать, то позарез нужно исправить, а от тебя отмахиваются обеими руками: обойдется, успеется, не маленькие, перебьетесь. А что, если и тут так было? Тем более — один на один или по телефону… Отопрется Шевляков, своя шкура завсегда дороже.

— Шевляков пользуется репутацией человека честного, — нашла нужным вступиться Лагутина, чтобы удержать Авилова от досужих предположений.

— Э, Дина Платоновна, молодоваты вы еще. Честность — она тоже разной крепости бывает. Без нужды не соврет, а приперли — гляди и передернет. Тут положение сложное, игра, как говорят по-интеллигентному, ва-банк — или пан, или пропал.

— Вы сами с Калинкиным пробовали говорить?

— Пробовал. Молчит, как в рот воды набрал. Вот это и навело меня на всякие размышления.

— Скажите откровенно: вы случайно не пристрастны к Шевлякову? — спросила Лагутина, зная, что Авилов давно метит в мастера, да никак не пробьется.

— Зачем? Мне Шевляков ничего такого не сделал, чтоб зубы на него точить. И Калинкин мне не сват и не брат. Да и производство наше не такое, чтоб сводить личные счеты. У домны — как в бою — завсегда подстерегают неожиданности. А несправедливость может получиться. — Авилов поднялся со стула, неудобно втиснутого между столом и стеной, посмотрел на Лагутину с высоты своего гигантского роста и, определив по каким-то одному ему известным приметам, что заинтересовал ее, стал закругляться: — Я почему к вам пришел? При мне Збандут говорил, что, дескать, хорошо, если б вы статейку сообразили. Вот и решил предупредить, чтоб ошибки какой не вышло…

Авилов сделал свое полезное дело: пробудил у Лагутиной желание отвратить от Калинкина несправедливость. Узнав, что злополучного газовщика в цехе нет, она отправилась к нему на квартиру.

Ей открыла дверь миловидная, аккуратно одетая женщина, из тех, что и дома стараются иметь не совсем домашний вид, ничего не спрашивая, впустила в дом.

К удивлению Лагутиной, Калинкин занимался делом довольно странным для человека, перенесшего серьезную нервную встряску: он красил оконную раму, причем красил с рвением, тщательно заравнивая кистью мазки.

Небольшая светлая комната выглядела просторной из-за отсутствия лишней мебели и ковров на стенах, до которых местные жители весьма охочи. Обилие книг на неприхотливых полках, журналы, разбросанные там и сям, стопа пластинок рядом с радиолой — все это свидетельствовало о том, что здесь живут люди любознательные, не погрязшие в тине бытовых забот.

Оглянувшись и увидев Лагутину, Калинкин приветливо закивал головой и, сунув кисть в банку с краской, стал вытирать паклей руки.

— Это та самая женщина, Катенька, о которой я тебе говорил, — объяснил он жене и сконфуженно улыбнулся Лагутиной. — Простите, не знаю, как вас зовут.

— Дина Платоновна Лагутина.

Калинкин приспустил веки, наморщил лоб.

— Вы из «Приморского рабочего»?

— Была. Сейчас на заводе.

— О Гребенщикове вы писали?

— Я.

— Значит, плохи мои дела… — со вздохом проговорил Калинкин и, присев на табурет, принялся сосредоточенно сдирать ногтем с брюк пятнышко краски.

— И вы в состоянии после таких передряг заниматься хозяйством… — Лагутина удивилась самообладанию Калинкина. — Не лучше ли было бы вам отоспаться?

— Не получается, — ответила за Калинкина жена. — Прикорнет на часок — и вскакивает, как ошалелый. Вот и ищет себе дел, чтоб отвлечься. Как вы считаете, строго с ним обойдутся? Да вы присядьте, пожалуйста.

Лагутина заранее решила действовать с разумной целеустремленностью и потому ответила довольно категорично:

— Это в известной мере зависит от вашего мужа. Если он будет скрывать, недоговаривать… Надо точно выяснить причину аварии. Это важно как для него, так и для завода, чтоб не было неправильных выводов, а следовательно, и несправедливого наказания.

— Какие там выводы… Виноват во всем я один, одного пусть и наказывают, — скороговоркой, словно заученно, выплеснул Калинкин, подбадривая себя упрямыми взмахами руки.

Приготовленность ответа и нежелание вдаваться в подробности невольно навели Лагутину на мысль, что Калинкин нарочно упрощает случившееся. Так поступают преступники, когда сознаются в одном преступлении, чтобы уйти от раскрытия другого. Так же они ведут себя, когда задаются целью выгородить сообщников. Параллели из криминалистики в данном случае не очень применимы — речь идет не о преступлении, а о проступке, ошибке, оплошности. Но и проступки, бывает, делаются сообща. Кого же хочет прикрыть Калинкин? И для чего? Как растолковать ему, что позиция его нелепа, как вынудить к откровенности?

— У вас, Павел Лукич, школярское представление о порядочности, примитивное и уважения не заслуживающее. Нашкодили все, а сознается в содеянном один. — Лагутина подыскивала слова холодные, резкие, но, как ей казалось, убедительные. — Поймите еще вот что: если вы добровольно лезете в петлю, помочь вам будет невозможно. Дело не столько в установлении вины, сколько во вскрытии причины аварии. Когда случается авария с самолетом, почему так тщательно ее расследуют? В основном для того, чтобы предотвратить последующие.

— По-мочь? — недоумевающе протянул Калинкин. — Чем можно помочь стрелочнику, который неправильно перевел стрелку и пустил поезд под откос? Чем? Напоминанием о том, что до сих пор он работал как часы? Это и так все знают…

— А если, предположим, стрелка была неисправна, и он предупреждал об этом?

— Намекаете на автоматику? Без нее прекрасно обходились и не в ней суть. А других неисправностей не было. Мне не на что жаловаться, не на кого перекладывать вину. Грех мой, и только мой.

Однако прежней твердости в голосе Калинкина не было, и у Лагутиной создалось впечатление, что в конце концов он раскроется.

— Ладно. Кончим с этим, — дипломатично отступила она. — Но вы о чем-то просили Шевлякова? О чем? Можно на доверии?

Калинкин потер ладонью обросшее светлой щетиной лицо, попробовал улыбнуться, но губы его задрожали. Стараясь скрыть волнение, спросил с нарочитой грубостью:

— На бога берете?

— Нисколько. Но вы не можете отрицать, что разговаривали с начальником цеха незадолго до аварии.

— Допустим.

— А почему вы смотрите в сторону? Это невежливо.

Калинкин на самом деле прятал глаза. Он стоял, подперев плечом шифоньер, и всячески старался не встречаться взглядом с Лагутиной.

— Разговаривали о разном… К делу не относилось… — снова вильнул он.

— Может быть, о футболе?

— Я за что его корю? — вступила в разговор Катя. — Не нужно было ему, когда из милиции выпустили, идти на работу. Так, видите… не хотел, говорит, подвести бригаду. А что получилось? Не то что бригаду — весь завод подвел…

Вмешательство жены только ожесточило Калинкина.

— А кто вас уполномочил снимать с меня допрос? — обратился он к Лагутиной уже с враждебностью в голосе.

— Ну зачем вы так, Павел Лукич? — попыталась урезонить его Лагутина. — Видите подвох где его нет. Не допрос, а обычный расспрос. Допрос вам учинят другие, те, кому это положено по должности. — И добавила для примирения: — Поверьте, намерения у меня самые лучшие.

— А мне ни к чему, каковы б они ни были.

— Тогда извините за непрошеное вторжение.

Выходя, Лагутина бросила многозначительный взгляд на Катю, как бы советуя: «Постарайтесь воздействовать со своей стороны, это очень важно». Но Катя поняла ее взгляд как приглашение для разговора наедине и вышла вместе с гостьей.

— Тут, видите ли, какие сложились обстоятельства, — заговорила она жалобно, когда спустились во двор. — Павлик мой Шевлякова любит. Для него Георгий Маркелович бог, на которого он буквально молится. Надо вам сказать, что Павлик — человек скромный, непробойный и честняга из честняг.

Во дворе было шумно. Галдели дети, затеявшие игру в прятки, раздавалась одиночная сухая стрельба доминошников, сопровождаемая азартными возгласами.

Лагутина вышла с Катей на улицу.

— Техникум хорошо окончил, а застрял десятником на складе оборудования, — продолжала Катя нараспев, чисто по-южному. — Я к Павлику в ту пору не совсем правильно относилась. Как женщина вы меня поймете. Все его товарищи по техникуму сразу в люди вышли, квартиры получили, обставились, приоделись, а мы хуже всех — какая у десятника зарплата — сами знаете. Ну, нет-нет — я и попилю его, иногда в сердцах, а иногда с расчетом, чтоб самолюбие подстегнуть: вон сравни, как люди живут и как мы. А это его еще больше пришибало. Идет после такой обработки на смену — ну мокрая курица…