— Молодчинка, Динка! Не в струю, но здорово! И все так ясненько, так спокойненько…

— А почему не в струю?

— Шевляка жалеют. — Рудаев уселся-таки на излюбленный угол. — У него ползавода друзей. И председатель комиссии давнишний приятель.

— Какой комиссии? Их там целый ворох.

— Самой главной. Министерской. Ненароков. По запаху чую — будут выгораживать.

— И Збандут?

— Пока не пойму. Не должно бы. Надо же, чтоб областная газета еще подкузьмила…

— При чем тут областная?

— Ты что, не знаешь? Пробрали же его там!

— Кого его?

— Ты как с луны свалилась. Збандута.

— За что?

— Строители учинили дебош. Напечатали открытое письмо в адрес директора завода. Протестуют против изменения проекта газоочистки по ходу строительства.

— Это они специально приурочили. Узнали, что на заводе свирепствует комиссия, решили подлить масла в огонь. — Дина Платоновна схватила Рудаева выше локтя, острые ногти ее вдавились в рукав пиджака.

— Я тоже так предполагаю. Точно рассчитали, когда следует нанести удар, чтобы он получился наиболее чувствительным.

Борис снял руку Дины Платоновны, снисходительно улыбнулся и, пока она успела собраться с мыслями, исчез.

Лагутина спустилась в читальный зал, раздобыла газету и, читая, пришла в смятение. Действительно, словно сговорились о массированном нападении. А она, видите ли, еще обидеться изволила. Резок, надменен, холоден. Да тут волком взвоешь!

Возвращаясь, еще в коридоре услышала настойчивый телефонный звонок.

— Вот так, Дина Платоновна… Помогли завязать гордиев узел. — В трубке голос Подобеда. — Обошли меня почему-то, а ведь можно было придумать какой-нибудь более мягкий ход, чтобы правильно сориентировать комиссии. Скажите, разговор с Шевляковым был на людях?

— Нет. Тет-а-тет.

— Жаль.

— А в чем дело?

— Чую, будет отпираться.

— Не будет, — убежденно проговорила Лагутина. — Как ему потом смотреть мне в глаза?

— Наивный вы человек. Ему легче смотреть вам в глаза, чем всем остальным. Когда дело доходит до проверки на излом…

— Откуда у вас такое недоверие?

— Видите ли… Даже на суде не так уж редко отказываются от показаний, данных на предварительном следствии. А слово, вылетевшее в частном разговоре…

— Выходит, в подобной ситуации благоразумнее не вступаться за людей?

Подобед ответил не сразу, но достаточно твердо:

— Надо вступаться. Такова наша миссия на земле.

Все же в кабинет начальника доменного цеха на заседание комиссии Лагутина пошла уверенная, что Шевляков не сможет утверждать, что черное — это белое, а белое — черное.

Она не ожидала такого скопления людей. Оказалось, что сегодня все комиссии, работавшие порознь, собрались вместе, чтобы разобраться в неожиданном обстоятельстве, всплывшем в связи с ее статьей, и подвести окончательные итоги. За столом заседаний уместились не все, многие заняли стулья, расставленные вдоль стен. Уже усевшись на один из таких стульев, Лагутина увидела Шевлякова и Калинкина. Они почему-то примостились рядышком на диване, несколько поодаль от других и, несмотря на всю серьезность положения, составили довольно комичный дуэт. Один — тучный и важный, словно надутый, другой — узкогрудый и худой, что называется без грамма жира, как выжатый.

Сводное заседание вел Ненароков. У него красивое, но злое лицо, окладистая бородка и алюминиевый ежик волос.

— Итак, сообщите нам, товарищ Шевляков, был ли у вас действительно разговор с Калинкиным перед этой злополучной сменой, — проговорил он после короткой паузы, едва появилась Лагутина.

— Был.

— И он просил вас подменить его?

— Просил.

Лагутина вздохнула с очевидным облегчением. Конечно же Шевляков не таков, как подумал о нем Подобед.

— И вы не согласились? Заставили человека, не спавшего две ночи, не спать третью?

— Калинкин не жаловался на самочувствие.

— Не жаловался?! — не сдержалась Лагутина. — Но вы же знали, что он попал в дорожную аварию, что двое суток просидел в милиции!

— Представьте себе, Дина Платоновна, не знал, — в упор глядя на Лагутину и умело разыгрывая безвинно оклеветанного, ответил Шевляков. — Каким бы я ни был проницательным, я не могу знать обо всех все. У меня более восьмисот человек в подчинении. Армия. И рассчитывать на то, что начальник, как волшебник, должен обо всем догадываться и все предвидеть… Я человек не бездушный, не черствый. Объяснил бы внятно — так, мол, и так, — ну какой мог быть разговор!

Лагутиной показалось, что в помещении потемнело, словно сумрак внезапно охватил землю. Лицо Шевлякова зазыбилось и поплыло куда-то вдаль, поплыли и другие лица. Что это, обморок? Не чувствуя уверенности в себе, судорожно ухватилась за стул. Выдержала, усидела. Постепенно туманная сетка поредела, лица приблизились, стали различимыми. Так вот, оказывается, как можно жить! Крутит туда-сюда, лавирует, прикидывается простачком, нимало не думая о том, как выглядит со стороны. Так искренне сокрушался, что поддался эмоциям, отказав Калинкину в подмене, заставил работать человека, находившегося по сути в невменяемом состоянии, а теперь… И смотрит такими правдивыми, щемяще-убеждающими глазами.

Понимая, что достиг желаемого, и форсируя успех, Шевляков говорил с этакой дружеской снисходительностью:

— А что Дина Платоновна придала всей этой истории сенсационный колорит, удивляться не приходится, товарищи. Ну какой журналист удержится от некоторых домыслов и даже от гиперболизации! Тем более женщина. Да, мы с ней разговаривали. Да, я сокрушался, что не проявил достаточно настойчивости и не выяснил у Калинкина, каковы мотивы его просьбы. Но, повторяю, я не сверхчеловек, особой догадливостью не наделен, способностью видеть на расстоянии — тоже, и потому сделать из разговора по телефону выводы о состоянии Калинкина, увы, не мог.

— Таким образом, вы утверждаете, что Дина Платоновна вас оболгала? — Это Подобед, которого Лагутина раньше не заметила.

— Я не хочу сказать, что у нее получилось злоумышленно. Перо повело. Бывает…

И опять Подобед:

— Лагутина никогда не изменяла журналистскому принципу быть честной.

— Ох-ох! — театрально вздохнул Гребенщиков. В нем жил пафос. Жил и требовал выхода. — И зачем так высокопарно? Притом журналистские заслуги не могут гарантировать от грехов.

— Что ж, напрашивается вопрос: кому больше верить? — резюмировал Ненароков, фактически подбрасывая ответ.

И новая реплика Подобеда:

— Естественно, тому, у кого нет оснований для лжи.

— Вы сами себя сечете своей сомнительной философией, — весомо проговорил Гребенщиков. — Кому-кому, а Калинкину незачем лгать, оговаривал себя. А он утверждает, что подобного разговора у него с начальником цеха не было.

Калинкин опустил голову, стал мять лежавшую на коленях кепку.

— Повторите слово в слово, что вы говорили начальнику цеха, — потребовал от него Ненароков. — Только не путайте и не присочиняйте. Учтите: все мы, здесь сидящие, не судьи ваши, а доброжелатели.

У Лагутиной остановилось дыхание, твердый комок подступил к горлу. Сейчас все будет решено. Если Калинкин покажет против себя, больше никто ни в чем не усомнятся.

— Ну, так что, Павел Лукич? — поторапливал Ненароков. — Вы же не мальчик, и мы все не дети. Сбросьте с себя меланхолию, расскажите, как было.

Калинкин встал. Как на суде.

— Распространяться тут нечего и нового я ничего добавить не могу. Я не говорил Георгию Маркеловичу, что не в силах работать. Я только просил подменить. И все… — Он выдавил эти слова с видом человека, который произнес себе приговор.

Лагутина пришла в неистовство.

— Что вас заставляет лгать? Кто заставляет? У вас жена, дети! Во имя чего… — Голос у нее оборвался.

Ее выпад не понравился Ненарокову, он сердито постучал по столу карандашом.

— Без истерик, товарищ Лагутина!

— Бабьи штучки, — поддакнул Гребенщиков. — Вас, Дина Платоновна, не мешало бы привлечь к суду за диффамацию. — Убежденный в том, что не все знают значение замысловатого слова, благосклонно расшифровал: — За клевету в печати.

«Вот так и вступайся за людей, — с горечью рассуждала Лагутина, почти физически ощущая на себе уколы взглядов. — Ты его спасаешь, а он топит и себя, и тебя».

Поведение Шевлякова, а затем и Калинкина показалось ей чудовищным. Дурацкое самопожертвование одного и подлое малодушие другого. И какая метаморфоза! Подзащитный превратился в обвиняемого, истинный виновник — в безгрешного ангела, а она, ни в чем не погрешившая против истины, выглядит клеветницей.

Домой возвращаться не хотелось. Не с тетей же делиться своими переживаниями, не у дяди искать утешения. И она поехала к Рудаеву, хотя знала, что увидится с ним только поздно вечером, — как правило, он приезжал с завода не раньше десяти.

Отперев дверь, вошла, сняла туфли, сунула ноги в тапочки, надела халат — единственные вещи, принадлежавшие здесь ей лично, и, чтобы как-то занять себя, принялась наводить порядок.

Но от мыслей отбиться не удалось. Как шахматист, проигравший ответственную партию, продумывает ее потом несколько раз от начала до конца, отыскивая другие варианты ходов, так и она продумывала каждый свой шаг, каждое сказанное и написанное слово. Был момент, когда ей показалось, что все еще можно переиграть, что она нащупала способ, как уличить Шевлякова, но при трезвом анализе хлипкий мостик надежды не выдержал, обрушился.

Захотелось есть, но в кухонном буфете ничего не оказалось. К субботе там всегда было что-нибудь припасено, а в обычные дни Рудаев не утруждал себя хозяйственными заботами. Вспомнила о консервах, которые хранились в походном чемоданчике, вскрыла банку с голубцами. Разогрев на газовой плите, съела с кусочком подсохшего, но все равно вкусного хлеба, запила водой из крана — с кофе возиться не захотелось, к тому же и без кофе была слишком взбудоражена. Почувствовав усталость, легла в постель. Знакомый запах подушки, приятная теплота верблюжьего одеяла. И вот уже мысли побежали по другому руслу, хотя и это русло было беспокойным и извилистым.