— Этот пост обязывает проявлять объективность. А у вас есть смягчающие вину обстоятельства.

— В таком случае скажите мне, почему у нас из бюро обкома, из коллегии министерства делают пугало? Почему так повелось? Если уж вызвали, то обязательно для нахлобучки. В лучшем случае — мораль прочитать. Но и от морали в жар бросает.

Нечего возразить Подобеду. Молчит.

За поворотом дороги открылся спуск к морю, длинный и пологий. Внизу, у самой воды, — несколько рыбачьих избушек. Все, что нашлось вокруг деревянного, послужило здесь строительным материалом — старые, отслужившие свой век шпалы, горбыли, доски от ящиков, фанерные листы и даже картон.

Збандут, оказывается, совсем не новичок в этом заброшенном уголке, Его встречают. Встречает востроглазый мальчонка лет пяти, поднеся ко лбу грязную ладошку, встречает иссушенный ветрами, просмоленный солнцем рыбак.

— А мы-от уже с унуком решили, что не наведаетесь, — рокочет он. — Ваша жисть такая: располагаешь одно, получаитца другое…

— Анатолий Назарьевич, зачерпни водички руки помыть, — просит Збандут. Скинув пиджак, бросает его с размаху в открытую дверцу машины. — Как дела? — обращается к мальчугану.

Тот застенчиво вертит кудлатой головенкой, смотрит, прикрыв один глаз.

— Хорошо!

— Да, как же это я забыл! Нырни-ка, Тимофей Иванович, в машину. Там книжки для тебя и конфеты. — Збандут провел пальцем по кощеевым косточкам Тимкиного хребта, легонько стукнул его по затылку.

— Все? — спрашивает Тимофей Иванович, растерявшись от такого богатства.

— Все, все!

Но надо же чем-то отплатить за щедрость доброму гостю, и мальчонка торжественно объявляет:

— А я уже знаю писать свое имя и фамилие.

— Ух ты какой молодец!

— Хочешь — показу?

— Давай!

Присев на корточки, Тимка старательно выводит прутиком на песке букву «Т».

— Грамотей, — поощрительно говорит Збандут. — А ты кем хочешь быть?

Но мальчонка уже не слышит его — так поглощен он своим занятием.

Гостей приглашают за дощатый стол под тентом из старого дырявого паруса. На нем уже лежит с десяток крупной, одна в одну, вяленой тарани, молоденькие огурчики и помидоры с восковым налетом. Ну а на всякий случай, если очень уж разыграется аппетит, припасено и сало толщиной в ладонь, и хлеба буханка.

В глазах у Подобеда появляется истома.

— Под такую закусь — пивко бы пошло!

— Будет пивко! — Збандут делает знак Анатолию Назарьевичу. — Администрация не считается ни с какими затратами.

Ели не торопясь, смакуя, усердно обгладывая ребрышки, обсасывая плавники. Удовольствие довершало пиво — в термосе оно было таким холодным, что даже стаканы запотевали.

— И коньячок не зажимай, Анатолий Назарьевич, — напоминает Збандут.

Подобед от коньяка наотрез отказывается. Недоуменно смотрит на директора, который не моргнув глазом опрокидывает сразу всю пластмассовую стопку из комплекта, что мал мала меньше. «Ошалел? От такого ерша за три метра разить будет».

Дед пьет коньяк, как чай, не спеша, по глоточку, и все поглядывает на бутылку, вроде прикидывает, сколько перепадет ему еще.

— И мне, — тычет ручонкой в бутылку Тимка.

— Но-но! — грозит ему дед. — Ты нам лучше песню спой.

— Про что? Про котят?

— Давай про котят, — подзадоривает мальчонку Збандут.

Тимка затягивает, довольно точно воспроизводя мелодию:

— «Котят ли русские войны…»

Общий хохот приводит мальчонку в замешательство, он тут же замолкает.

Збандут любит очищать тарань сам и делает это виртуозно. Взяв другую рыбину, легко снимает с нее кожу и, приподняв за хвост, разрывает вдоль пополам.

Пиршество явно затягивается, и Подобед начинает нервничать.

— Поехали наконец, — требует он.

— На конец, пожалуй, и приедем, — загадочно произносит Збандут, потягиваясь, и кричит шоферу, занявшемуся протиркой стекол: — Разворачивайтесь!

Но ни развернуться, ни даже стронуть с места машину не удается. Мотор не заводится. Ни от стартера, ни от ручки. Анатолий Назарьевич открыл капот, заглянул туда, сюда, протяжно свистнул.

— О-ля-ля, свечи погорели! Без техпомощи не обойтись.

Подобед вскочил, как ужаленный, бросился к машине.

— Да вы что, очумели? Вы знаете, чем грозят такие шуточки?

— На всякую старуху бывает проруха… — Вид у шофера убитый и беспомощный. — Теперь что разоряться. Тут как бы отсюда выбраться…

— Куда ты завез нас, Сусанин-злодей! — Патетический тон у Збандута не получился, и он добавляет строго: — Ну, вот что, завез — вывози. Бери у деда лодку и дуй вон туда, за мысок. Там из дома отдыха позвонишь в гараж. — Повернулся к Подобеду: — Коньячку с горя?

Тот остервенело машет рукой, но соглашается:

— Теперь все равно. Можно и чистого спирта.

К тому времени у деда подоспела картошка. Он торжественно водружает закопченный чугунок прямо на стол, раскладывает эмалированные миски и деревянные ложки. Деваться некуда, начинается второй тур священнодействия. Четверо мужчин, не щадя себя, вновь и вновь подкладывают в тарелки обжигающую губы, но такую вкусную молодую картошку.

Дед, получив напоследок еще приличную дозу коньяку, с охоткой угостился «Столичными», а сам протянул «Сальве».

— Сынок из Одессы привез. Эти папиросы при моей молодости были, а потом надолго пропали… Я сызмалу начал баловаться. Были еще «Король Альберт», «Северная Пальмира», «Дерби». Но их больше по коробкам помню. А покуривали мы пролетарские — «Эх, отдай все!». Гвоздики вроде нашего «Прибоя». А когда на флоте служил, заграничные перепадали. Мериканские и с других стран.

— На каком флоте? — попыхивая дымком, спросил Збандут, чтобы продолжить беседу — журчание деда действовало на него успокаивающе.

— На торговых плавал. Потом здесь на рыболовецких осел. Вот, надо вам сказать, море было! И осетр, и белуга, а что касаемо леща да сазанов… Видимо-невидимо! На эту мелкую сволоту, звиняйте, что чичас ловим, — чехонь да подлещики — и глядеть не глядели, за борт выбрасывали.

— Вот вам, Валентин Саввич, дополнительная иллюстрация к вашему тезису о борьбе с природой, — не преминул напомнить Подобед.

После еды, презрев все медицинские правила, поплавали всласть и улеглись на песке под палящими лучами солнца.

Збандут благодушно похлопал себя по животу.

— И до чего же хорошо здесь! А в обкоме что? Душно, и пыли было бы…

— Что душно — я понимаю — жара, — откликнулся Подобед. — А пыль откуда?

— Как откуда? Из меня пыль выбивали бы. А мне после такого камуфлета передышка совсем не лишнее. Всякая нервная система имеет определенную емкость. Я ведь только снаружи железный. А в середине обычный, мясной. Да еще легковозбудимый неврастеник.

— Вы-ы? — удивительно протянул Подобед. — Спокойнее вас в жизни не встречал.

— Школа, дорогой мой. На выдержке еду. И знаете, откуда это пошло? Смешно признаться. От американских фильмов. С Милтона Силса пример брал. Его бьют, в него стреляют, а на лице у него ничего. Никакого выражения.

— Насчет никакого выражения — эту манеру и наши чиновники хорошо усвоили. Почему-то у нас считается шиком держаться так, чтобы никто не понял, что ты думаешь, что чувствуешь и чувствуешь ли вообще.

— Повестка дня сегодняшнего бюро вам известна?

— Примерно.

— А я точно знаю. Наш вопрос пятый. Четыре предыдущих — длительные и распаляющие страсти: срыв подготовительных работ на шахте «Четыре — четыре-бис», нарушение финансовой дисциплины в тресте «Артемуголь» и прочая и прочая. Учтите при этом — самые суровые разговоры происходят прилюдно, чтобы другие извлекли уроки. А пройдет несколько дней, залатаем мы план по доменному, вызовет нас первый, и, поверьте мне, все по-другому повернется. Так потихоньку и спустят на тормозах.

— Или всыпят еще за неявку.

— Это уж положим! Мы что, не ехали? Ехали. Даже рвались. А если машина по дороге сломалась… Кстати, пусть заодно подумают о новой, эта свой век отжила.

Сытная еда и солнышко разморили Подобеда. Мысли его ворочаются с трудом.

— Может, и сойдет. Говорят же: что ни делается — все к лучшему, — лениво цедит он, позевывая.

— Это формула оптимистов. У пессимистов другая: что ни делается — все к худшему.

— А вы какой категории?

— Я комбинированный. Борюсь за все лучшее, готов ко всему худшему. И это меня спасает. Иначе всякая неожиданность наповал может сразить. От инфаркта, во всяком случае, я гарантирован.

— Судя по вашему личному делу, вы его уже несколько раз могли заработать, — заметил Подобед.

Збандут повернулся на бок, неопределенно крякнул.

— Личное дело среди заводских руководителей бывает чистым только у перестраховщиков. Человек рисковый обязательно на чем-нибудь запорется. Кстати, вы не обратили внимания, что почти все взыскания с меня сняты?

— Как же, обратил.

— Интересно, что они мне инкриминируют?

— Падение трудовой дисциплины.

— Наверняка. А еще?

— Анархические методы руководства.

— Это похуже. Доказывать, что анархия — мать порядка, я не возьмусь.

Збандут приподнялся на локте, долго рассматривал берег и вдруг неожиданно быстро встал.

— Знаете, чьи это хибары? Горожане настроили. Приезжают на выходной день, а кто и на отпуск. Купаются, рыбку ловят, костры жгут. Василий Лукьянович, а что, если и нам поторопить время? Ждать, покамест построят оздоровительный комплекс, долго. Года три как-никак пройдет. А поставить здесь несколько десятков дощатых домиков, движок забросить, чтобы было электричество… От желающих отбою не будет.

— Удивляет меня ваше хладнокровие, — умильно проговорил Подобед. — А еще сетуете на нервы. Я, честно говоря, ни о чем другом сейчас думать не могу, кроме как о сегодняшней канители.

— Э, дорогой, вся жизнь у нас канительная. Нужно уметь от нее абстрагироваться. Так что, оформим пансионат? Вынесете решение на парткоме, потом завком за жабры возьмете, директора обяжете средства подкинуть — и закрутится все без традиционной раскачки. Пусть мы с тобой неправильно живем, но люди должны жить правильно. Небось первый раз в этом году на море.