— Откуда мне знать? — отзывается Карлайл. — К счастью, решения здесь принимаю не я.

— А вдруг придется тебе?

Он перестает мыть палубу и задумывается над ответом:

— Если бы я здесь что-то решал, все было бы гораздо лучше. — Потом добавляет: — Или гораздо хуже.

Меня раздражает, что Карлайл не высказывает никакого мнения. Даже о себе.

— Если хочешь мудрого совета, ты сам знаешь, кого спросить, — замечает уборщик. В завершение мысли он взглядом указывает в сторону носа.

Каллиопа не разрешает моей дилеммы о двух чудовищах:

— Я вижу будущее, а не выдуманные ситуации, — отвечает она, почти оскорбленная моим вопросом. — С ними разбирайся сам.

Я почти объясняю ей, в чем дело, но вдруг понимаю, что она права. Даже если я признаюсь, что речь идет о капитане и попугае, ответ не изменится. Решать могу только я. Другого выхода нет.

Шторм все еще рисуется на горизонте, но не приближается, и капитан начинает впадать в ярость.

— Океанское течение — как беговая дорожка у нас под килем, — говорит он. — Оно тянет нас назад с той же скоростью, с какой ветер толкает вперед. Мы плывем полным ходом и не движемся с места.

— Значит, нужен сильный ветер, — отвечаю я.

— Или легкий корабль, — отзывается он, прожигая меня злобным взглядом. Капитан все еще винит меня в постигшем корабль превращении. Потом он смягчается и кладет мне руку на плечо: — Зато теперь мы прочнее дерева, а медная прозелень почти сливается с морем и небом и защищает нас от острых глаз презренных морских тварей.

Сегодня ты в больнице. По крайней мере, этим утром. В этот час. В эту минуту. Где ты будешь через три минуты, можно только гадать. Но ты начинаешь замечать, как с каждым днем слабеет ощущение, что ты вне себя. Душа достигла критической массы и теперь проваливается в саму себя. Ты снова в ковчеге своего тела.

Ты один. Просто ты. Просто личность.

Я.

Не знаю, когда это происходит. Как будто я — часовая стрелка, ползущая слишком медленно, чтобы видеть ее движение невооруженным глазом, но стоит ненадолго отвернуться — и вот она уже на следующей цифре.

Я в Пластиковой Кухне, только она совсем не такая белая, как раньше, и стол, на котором я лежу, перетек в кровать. Тело — как резина, мозги — жвачка. Свет режет глаза. Что всем так нужно увидеть, что тут столько света? И почему мне все еще кажется, что меня вот-вот съедят?

Никто не появляется и ничего не происходит — и так целую вечность. Потом я понимаю, что на противоположной стене есть выключатель. Я могу выключить свет. Могу — и не могу, потому что я кусочек ананаса в желе. Из кровати меня может вытащить только переполненный мочевой пузырь. Сейчас с ним все в порядке, поэтому я не могу пошевелиться. Видимо, Хэл тоже. Не знаю, спит ли он или вморожен в ту же порцию желе. Я засыпаю и просыпаюсь, не замечаю особой разницы. Потом пол подо мной начинает качаться, и я успокаиваюсь: скоро я буду в море, где я что-то значу, даже если бессмысленно все вокруг.

Как объяснить состояние, когда ты одновременно здесь и не здесь?

Что-то вроде того, как иногда воскрешаешь в памяти что-нибудь значительное. Может быть, тот раз, когда ты забил решающий гол. Или то, как ты ехал на велосипеде и тебя сбила машина. Хорошее воспоминание или плохое, оно иногда всплывает у тебя в голове, и иногда ты так погружаешься в него, что потом не можешь вернуться назад. Приходится напоминать себе, что это осталось в прошлом.

А теперь представьте себе, каково жить так все время, никогда не зная, очутишься ты сейчас в прошлом, настоящем, будущем или где-то между. Отличить явь от вымысла может только твое сознание… а что делать, если оно превратилось в патологического вруна?

В голове звучат голоса, а когда все совсем плохо, появляются галлюцинации, но быть не здесь — гораздо хуже, чем просто что-то видеть или слышать. Это значит — верить. Видеть один мир и верить, что он совсем другой.

Дон Кихот — сумасшедший из знаменитого романа — боролся с мельницами. Все думают, что на их месте ему мерещились великаны, но те, кто побывал в его шкуре, знают правду. Он видел мельницы, как и все нормальные люди, но верил, что это великаны. Самое страшное — никогда не знать, во что вдруг можешь поверить.

В один прекрасный день с родителями приходит моя подруга Шелби. Она медленно идет ко мне сквозь желе. Удивительно, как она вообще способна двигаться сквозь него.

— Я уже тебя навещала, помнишь? Ты знаешь, кто я такая?

Я хочу разозлиться на нее за такие вопросы, но не чувствую злости. И вообще ничего.

— Нет и да, — отвечаю я. — Нет, я не помню, но да, я знаю, кто ты такая.

— В прошлый раз ты был немного не в себе.

— А сейчас?

— Все относительно.

Я сижу и молчу. Ей явно неловко. Мне нет. Сейчас у меня бесконечное терпение. Я могу вечно ждать.

— Прости, — произносит подруга.

— Ладно.

— Прости, что я думала, что ты… ну, сам понимаешь.

— Думала, что я?..

— Что ты… под чем-то.

— А, это. — Я собираю по кусочкам наш последний разговор в школе. Кажется, с тех пор прошло несколько жизней. — Я ведь и был под чем-то. И наркотиками меня снабжал сам бог. — Шелби не понимает шутки. — Я торчал от собственной биохимии. Все вещества были уже внутри.

Подруга кивает, делая вид, что поняла, и меняет тему. Мне все равно.

— Так вот, мы с Максом продолжаем работать над игрой.

— Это хорошо.

— Когда тебя выпишут, мы покажем тебе, что у нас есть.

— Хорошо.

Со слезами на глазах подруга просит:

— Держись, Кейден!

— Хорошо, Шелби. Буду держаться.

Кажется, родители затевают с нами партию в «Яблоки к яблокам». Вряд ли это хорошая идея.

Девичий силуэт выделяется на фоне огромного, во всю стену, окна комнаты, носящей название «Панорамный холл». Ее устроили специально, чтобы дать пациентам ощущение свободы и открытого воздуха посреди законопаченной стерильности. Задумка не сработала.

Девочка почти отсюда не уходит. Она стоит, как памятник, и смотрит в окно. Темная фигура на фоне ярких красок внешнего мира, с вечно устремленным вперед взглядом.

Я почти боюсь к ней подойти. В первые разы, застав ее тут, я держался на расстоянии, но сейчас ощущение, что я кусок ананаса в желе, немного ослабло. Я здесь, а не где-нибудь «там» — и решаю этим воспользоваться. Невероятным усилием воли я трогаюсь с места и направляюсь к девочке. Вскоре я подхожу настолько близко, что она может видеть меня краем глаза.

Девочка не шевелится, никак не подает виду, что заметила меня. Я не могу определить ее национальности. У нее шелковистые каштановые волосы и кожа цвета мореного дуба. Ни разу не видел, чтобы кто-то так долго стоял не двигаясь. Интересно, это лекарства так действуют или она сама по себе такая? По-моему, это очаровательно.

— Что там? — осмеливаюсь я спросить.

— Все, что не здесь, — холодно отвечает девочка с легким акцентом. Судя по выговору, она или из Индии, или из Пакистана.

Из окна открывается вид на покатые холмы, застроенные в ряд сельскими домиками, которые по ночам светятся, как рождественская гирлянда. За холмами видно море.

— Я видела, как ястреб спикировал вниз и унес крольчонка, — рассказывает девочка.

— Да уж, — замечаю я, — такое не каждый день увидишь.

— Я ощутила, как бедняжка умер, — продолжает она и прикасается к тому месту, где должна быть ее печень. — Почувствовала здесь… — Девочка дотрагивается до своей шеи. — И здесь.

Мгновение мы молчим, а потом она произносит: