1

Петр в камзоле нараспашку, с непокрытой головой вышел из шатра, передернул плечами: тучи знай сеяли холодный дождь.

— Андрюха, слей водицы, — велел он Ушакову. — В сон, понимаешь, кинуло — за прорвой бумаг.

Утираясь, он оглядел молчаливый, не в себе генералитет, и на лицо, подсмугленное вешним азовским солнцем, накатила крутая досада.

— Что, сомученики, невесело? То ль еще будет. Здесь вам не кожуховская детская игра! — приметив, как насупился Михайла Голицын, добавил ровнее: — Было много славного, не спорю. Но дело, кое нам предстоит, из всех дел — конечное, может, смертельное.

Он перенял у фельдмаршала подзорную трубу, всмотрелся в крепость, одетую мглистой пеленой. Вот она, Полтава, на вершине горы, чуть ли не отвесно падающей к пойменному лугу, — в каких-то двух верстах, всего-навсего… Близок локоть, а не укусишь! День за днем бушевала непогодь, срываясь ливнями и косохлестом, река Ворскла выходила из берегов, клокотала, несла шапки ноздреватой пены, подпирала тонкую нить понтонного моста. Затопленные траншеи — по ту сторону — отливали короткими стальными зигзагами, вдоль них брели стрелки — на подкрепленье ротам, засевшим перед неприятельской поперечной линией… Башковит свейский инженер. Мигом уловил, что к чему, куда нацелились русские, в одну ночь соорудил крепкий ложемент, воспретил бросок. А ведь мыслили пройти к фортеции накоротке, чтобы подать своим помощь, снять осаду. Не выгорело!

Петр Алексеевич обернулся к свите, пощелкал пальцами.

— Людвиг, напомни-ка имечко.

— Вы спрашиваете… о генерал-квартирмейстере шведской армии, ваше величество? — сдавленным голосом отозвался Алларт. — Полковник Аксель Гилленкрок.

— Умен, собака, — Петр задумчиво покусал ус. — Вишь, как ловко устроена линия-то, все под себя взяла! — и повел рукой от горы до монастырского отрога, прищурился. — На грех позаимствовать, ей-ей!

— Мало ль их, акселей, шло наперекор. С трудом, не сразу, но обламывали… — суховато молвил Борис Петрович. — Тут пострашнее: природа-мать выпряглась, от нее средств пока не сыскано.

— Да-а-а, везет нам с мокредью, — в тон ему ввернул светлейший. — И под Нарвой, и под Орешком, и у Лесной купелировала, спасу нет.

Петр засопел сердито. Сговорились они, что ли? Вот и Алексашка, друг сердечный, не ту песню запел. Мнется, теребит локоны огненного парика, то и дело вертается в прошлое… Пообмякли, украинскую зиму коротая, мхом обросли? Ну я вас развеселю, дайте срок!

С правобережья вернулся Румянцев, колючий, усталый, по пояс в буро-зеленой тине.

— Поперечная не унимается? — спросил Меншиков.

— Под корень режет, ваша светлость. При мне восьмерых солдат унесли замертво… А луг — сплошное болото, все водороины вздулись. Поверх травка-обманка, чуть шагнешь — топь!

Светлейший пустил горький матерок.

Опять с силой надавил ветер, пригнул дубы над береговым откосом, по воде вскипел частый перепляс дождя. Петр поежился, протянул длинную руку, снял с головы боярина Мусина шелковистый парик, нахлобучил — и снова за окуляры. Что там, у западной крепостной стены, где наседает королевское войско? Рваными хвостами выплетались дымы пожарищ, наплывали отдаленные взрывы, гул боя двоился и троился на перепадах гор. Гремело в сумерках вчера, грохотало ночью, не умолкает и теперь. Что же там — обыкновенная пальба, вроде той, что доносится от ложемента, перебороздившего пойму, или приступ — невесть какой за последние дни? Не дай бог, падет Полтава… Утвердится Карлус на перекрестье путей — хлебнем лиха. О прочем не надо и гадать: подоспеют вспомочные свейские силы, прильет ордой крымский хан, а вослед и Порта, устрашенная было новым русским флотом, ударит в тулумбасы… Не дай, не приведи!

Неподалеку озабоченный Брюс толковал с седоусым артиллерным офицером. Петр поманил их к себе, навострился в сторону пушек, расставленных средь зелени.

— Здорово, Иван Филатыч. Как, докинем ядрышко полое?

— Не впервой, Петр Алексеич.

— Ну-ну. Макаров, запрос коменданту готов? Припиши: ответ немедля. — И Филатычу: — Айда к батарейцам, капитан.

Подле крайней пушки он остановился. Четкой шеренгой замер краснокафтанный расчет, на шаг впереди — молодцеватый капрал с треуголкой у локтя; светлые кудри волной падали до плеч.

— Накройсь, не время… Ответствуй, сколько ядер легло в неприятельской черте?

— Из перекидных ни единого, господин бомбардир! — отчеканил светлокудрый, кося оком на батарейного капитана.

— Правду бает, Петр Алексеич, не врет.

— Этак, чего доброго, и меня обскачешь! — Петр весело сверкнул зубами. — Ну являй свое искусство. Чтоб в северо-восточный угол, по ту сторону стены.

— Слушаюсь, господин бомбардир. Товсь!

Расчет захлопотал у орудия. Светлокудрый сам выбрал заряд, сам нагнулся к прицелу, командуя винтовым: чуть правее, малость выше.

— Еремеев, прибито крепко? — справился он у детины-солдата и, выждав мгновенье, резко взмахнул рукой. — Пали!

Пушка рявкнула, откатилась назад. Полое ядро с завыванием понеслось к фортеции, оставляя дымный след.

— На месте!

— Ой ли? Как-никак поболе двух верст. Не угодило бы в свейский лагерь, курам на смех…

— Там! — упорствовал артиллер. Петр Алексеевич с интересом пригляделся к нему, тронул за шершавый, в подпалинах, рукав.

— Где-то мы встречались. Где — не упомню.

— В корволанте вместе шли, осмелюсь доложить!

— Ей-ей, можаец. Поднабрался прыти, набойчился? Этак я тебя и в фейерверкеры произведу… — Петр Алексеевич отыскал глазами Брюса. — Господин генерал, распорядись. Не часто прошу о том, но тут, понимаешь, особый случай. А тем двоим — ефрейторство, по заслугам. Помнишь, в битве-то с Левенгауптом нос подтерли кой-кому? Они самые! — и затрясся от смеха. — «Супади! Супади утопли!» Доселе помнится!

Савоська Титов стоял, оторопев. Расскажешь — не поверят. Был как многие, затерянные в бесконечных колоннах, исколесил сто дорог, спотыкаясь, падая, расшибаясь в кровь, и вдруг такое… Не снится ли? Он обернулся к Павлу и Макару, те не мигая смотрели на него. «Есть-таки правда под солнцем, и никуда от нее не уйдешь!» — читалось в обостренных канонирских взглядах.

Петр басовито откашлялся, подмигнул пушкарям.

— Не закусить ли нам, братцы? Давно позавтракали? Ну солдатский харч мне ведом.

— Государь, стол накрыт в шатре… — заикнулся было Фельтен.

— А чем лафет — не стол, верно, дети? Волоки все подряд, обер-кухмистр. Копченой севрюжки, той самой, азовской, окорочку, сельдяной бочонок вскрой, не поскупись. Ну и сулею заветную! — Он увидел, что генералы переминаются с ноги на ногу поодаль. — Эй, вам отдельное приглашенье требуется? Давайте за кумпанию с братом-солдатом… — И Савоське, негромко: — Будешь отписывать своим, на Можай, добавь поклон от меня.

Ели на скорую руку, второпях, сколь ни вкусна была снедь, привезенная Петром Алексеевичем. Да и сам он в нетерпении притопывал ботфортом, вздергивал тонко пробритые усы. Первым отвалил прочь князь Репнин, опрокинув залпом несколько чарок анисовой и зажевав луковым перышком с солью.

— Смотри, не очумей, — предостерег Петр. — Начнешь кидаться, как в девяносто осьмом, у Покровских ворот, клянусь, в погреб сядешь!

Солдаты прыскали, зажимая рот рукой.

— Ответ! — крикнул остроглазый Макар Журавушкин.

Над угловой башней всплыло белое облако, пророкотал отдаленный выстрел, и с подвывом стала налетать бомба. Упала она перед батареей, в кустах, вскинула грязь, пошла скачками по травянистому склону. Севастьян и Павел со всех ног бросились к ней, догнали у воды, обжигаясь, отделили затыльник, поднесли вчетверо сложенный лист артиллерному голове, — субординацию усвоили назубок, черти! — тот с поклоном передал его бомбардир-капитану.

— Держится гарнизон единой стеной. Что пехота, что казаки… Макаров, снимешь противень[14] и гетману скорой почтой — пусть порадует воинство чубатое! — Петр Алексеевич пробежал последние строки, потемнел, судорожно скомкал бумагу. — Приступ за приступом, Келин пишет. Силы на исходе, свей подкапывается под вал, а мы — ни с места! — и не оглядываясь, зашагал на взгорье, где — под старым развесистым дубом — ждала карта.