6

Тем же утром двадцать шестого июня подошли рекруты, вызванные к русской полевой армии. Маховые, с ночи засев над переправами, подали весть, и вскоре из-за пологой высотки выплелось длинное облако пыли. Первой — по трое в ряд — шла кавалерия, в просветах между ротами сверкали дула пушек, а потом показалась и серокафтанная пехота.

От головы колонны отделился всадник, размеренной рысью подскакал к Шереметеву, и все признали в нем седоусого полковника Мельницкого.

— Господин генерал-фельдмаршал! — надтреснутым тенорком отрапортовал он. — Четыре полка новоприборных, по вашему повеленью выступив из Курска, пришли без единого хворого аль отсталого!

— Спасибо, друг мой, спасибо! — Шереметев чинно повитался с ним за руку.

Вперед на гнедом жеребце выехал Петр, весело подмигнул.

— Мы-то с тобой, Семен Иваныч, по обычаю поздоровкаемся? И другие старые знакомцы — вот они. Апостол. Тезка твой, фастовский воитель, — кивнул он в сторону Палия. — Федосей Скляев, коему поднадоело корабельное дело. В сухопутные запросился!

Он обнял Мельницкого, расцеловал его троекратно. Тот всхлипнул, припав к государеву плечу.

— А ты помолодел вроде! — сказал Петр.

— Отсиживаться сейчас негоже, господин бомбардир!

— А лет семь тому, по слухам, вовсе умирать собирался?

— Было, государь. Было… Слава богу, пронесло. Да и ты, спасибо, не забыл старика…

Петр внимательно всмотрелся вдоль дороги, запруженной конными и пешими рекрутами.

— Инфантерия, гляжу, идет стройно. А вот обучена ль меткой пальбе?

— Артикул един, тобой начертанный.

— Ну-ну. Многое в нем надо перекромсать, устарел зело, — Петр туго подобрал поводья. — Показывай товар лицом, Семен Иваныч. Покупатели придирчивы: что фельдмаршал, что светлейший.

Заиграла труба, полки замерли посреди поля. Петр ехал мимо, кивая знакомцам-усачам, в свое время посланным из армии на московские и курские учебные дворы. Эва, сладили! Построенье строго по новому воинскому регламенту: капитан перед ротой, поручик справа, фендрик слева, плутонги солдат — на четкую глубину — с примкнутыми штыками. И пулять, и атаковать, и драться в рукопашной могут все, не то что раньше… Вдел багинет в дуло, о стрельбе начисто забудь… Спасибо штыку, вернее тем драгунам, кои под Гродней не промазали. А наипаче шведам за науку поклон поясной!

Петр привстал в стременах, крикнул басовито:

— Здорово, «племянники»!

— Вива-а-а-ат! — прокатилось от плутонга к плутонгу.

— Хвалю, поспели в срок. Обещаю вам бой в первой линии!

— Вива-а-а-а-а-ат!

Мельницкий слегка заерзал в седле.

— Ай чувствуешь неустойку, полковник? — незлобливо поддел его светлейший.

— Да нет, нет. Просто и не мечтал о таком.

— Не рано ли, сударь? — с опаской молвил осторожный Борис Петрович.

— Где и обгореть солдату, как не в пламени. Сами-то с чего начинали, вспомни… — и удивленно-весело: — Ба-а, калмыцкий малахай… Кто таков?

— Гонец от молодого тайши, — объяснил Мельницкий. — Дни через два будет здесь.

— И много при нем?

— Сабель тыщ около семи.

— Расстарался Аюка-хан, верен слову, — обрадованно проговорил светлейший.

— Ну, Семен Иваныч, — велел Петр, — устраивай бивак, рядом с ретраншементом, корми людей. Нам на редуты ехать пора. — И вслед. — А где чадо мое милое? Ведь было при полках, если не ошибаюсь?

— Его высочество? Малость приболел, остался в Курске. Скоро нагонит, — политично заметил Мельницкий.

Меншиков усмехнулся, выгнув бровь:

— Вот и свет-Куракин, командир семеновский, в коликах свалился. Причем, не в первый раз!

У Петра вырвалось гневное:

— Почему он, ты, я — и в хвори на ногах? Седой Келин до последнего бьется на валах полтавских, Семен Палий с коня не слезает, а ему за осьмой десяток… Почему, черт побери?!

Свита безмолвствовала, затаив дыхание. В такие минуты лучше не суйся под цареву руку, зашибет и правого, и виноватого, не разбираясь… Мало-помалу Петр успокоился, перестал дергать плечом.

— Ладно, едем к Алларту.

Вскачь понеслись туда, где оба леса — Будищенский и Яковецкий — близко подходили один к одному, образуя дефиле шириной версты в полторы.

Аникита Репнин показал вперед.

— Как на опаре выросли. Ни дать, ни взять — пробка!

— Ну в делах винных ты собаку съел… — усмехнулся Петр.

Поперек поля, в самом узком его месте, протянулась цепь черно-бурых квадратов. Взметывались последние броски земли, пионеры бегом несли сосновые бревна, ставили палисад. Петр на глаз прикинул ранжир укреплений. Вполне подходящ — триста шагов, расстояние доброго фузейного выстрела.

— Весьма плотненько, — заметил Федосей Скляев. — Что твои батареи в заливе!

— От леса до леса, в том и суть, — с довольным видом откликнулся Петр, едва не сказав: от горы до горы. Что ж, не век ворон ловить, в школярах бегать, пора и всерьез приниматься!

Навстречу медленно шел Алларт, возил платком по двойному загривку, громко, с надсадой чихал. Увидев царя со свитой, выпрямился, поправил съехавший галстук, скрипуче отрапортовал:

— Сир! Зекс редутен… — и тотчас по-русски: — Редуты, счетом шесть, готовы к немедленному действию.

— Вижу, Людвиг. Нет слов, до чего споро. А вот и Айгустов. Ну чем порадуешь, бригадир?

— Усиленные белгородские роты с пушками введены по всей линии! — коротко доложил тот, вскинув руку к треуголке. — Солдаты завтракают гречневой кашей.

— Тоже дело!

Шереметев подслеповато щурился то на восток, то на запад, старчески покряхтывал.

— А не обойдет, свей-то? — спросил он.

— Чащобами да оврагами? — Светлейший иронически присвистнул. — Там капральской палкой не больно размахаешься… Фуллблудсы, чистокровные, может, и не сбегут, ну а про-о-о-очие… веером!

Багроволицего, под хмельком, Рена занимал другой вопрос: будут ли шведы атаковать, узрев понастроенное?

— Почти весь хлебушко, что в округе водился, поприели, — возразил Репнин. — А голод не тетка.

— Еще как, попрут зверем! — Петр задумчиво покусал ноготь, кивнул Меншикову. — Сколько под командой Рена и Боура? Четыре бригады? Ставь за редутами, впритык. Вот тебе и вторая стена, в довес к первой. А сам надзирай «фарватер» из конца в конец, будь готов подкрепить любое стесненное место.

— Пехотинцев бы немного все-таки, — сказал Боур.

Меншиков с легкой укоризной покосился на него: дескать, откуда оторопь, любезный командир? — заносчиво тряхнул головой, осыпав пудру с завитого парика.

— Управимся. Думаю: час-полтора, и кавалерия все дело решит. Понятно, вкупе с гренадерами и пушкарями!

Петр не ответил, пристально глядя перед собой. Кажется, спроворено все как надо, но что-то знай беспокоило, обдавало сердце колким холодком.

— Преграда пористая, замечаете? — слетело с губ. — Тонковато, линейно.

Алларт, опешив, хлопал глазами. Ведь сам государь повелел за одну короткую ночь совершить неимоверное, почти невозможное и, если откровенно, до сих пор не очень-то усвоенное головой.

— Да нет, чудак, никакой твоей вины, — успокоил Петр, уловив замешательство инженера. — Тонковато, говорю, прошьют за милую душу.

Снова умолк, и надолго. Почему-то представился ему воочию Котлин-остров: укрепляли берег, подымали бастион за бастионом, а море надвигалось бурливой лавиной, дробя все на своем пути, и одно выручало всякий раз — бревенчатые, нашпигованные каменьем откосы, далеко вынесенные в залив…

Он шумно потянул уже нагретый солнцем воздух.

— Судя по всему, бог, а точнее мой брат Карлус дарует нам не только утро, но и полдень с вечером. Займем их сполна. Ты вот что, инженер-генерал, протяни-ка еще редута четыре. Не обок с теми, готовыми, а вразрез, повдоль полтавской дороги. Встречь шведу, разумеешь? Да пикеты отправь подалее, чтоб король загодя не раскусил!

За спиной прошелестел тихий говор. Алларт с видимым усилием соображал, что к чему.

— Это… это в корне противоречит законам военной науки, ваше величество! — Он испуганно распахнул белесые глаза. — Редуты в полевом сражении?! Ни у Вобана, ни у Кугорна, ни у Функа, величайших светил фортификации, нет на сей счет ни единого…

— Милый Людвиг! Многое в эфире вьется, неопознанное, но дорогое. Поймай за хвост, приручи!

Меншиков поморщился с досадой. Ну сделали, по приказу мин херца, шесть поперечных от леса до леса — куда ни шло, тем паче, их и военный совет утвердил, — а зачем редуты продольные? И не утерпел, бросил в сердцах:

— Главное слово за палашом, в чистом поле. На кой загородки лишние? Запутаемся, чуть враг наступит, своей собственной коннице ноги переломаем… А всего хужей ротам на большаке. Стиснут, и не пикнешь!

Он повернулся к Шереметеву — не его ль затея, из дедовских, напрочь позабытых?.. Однако тот и сам был явно огорошен приказом Петра. Перехватил взгляд Меншикова, слегка развел руками. Дескать, не нам грешным постигнуть ход его высокомудрой мысли, как всегда нежданной-негаданной, и спорить напрасно, поверь… Но вообще-то фельдмаршал вел себя куда спокойнее, чем полмесяца назад, в канун государева прибытия, — это Меншиков подметил сразу.

Петр молчал сердито, угадывая, какие сомнения одолевают ближних. Ничегошеньки не усекли, черти! Швед крепко по ровному ходит, он как стальная пружина, вековой дракой спрессованная. Взыграет — простыми средствами не остановить. Надобен к той силе, а особливо к ее страшенному первому рывку, особый ключ, удар за ударом в нарастающей череде… Ах, брудер, брудер, сообразительный ты малый, а тут недопер. Говоришь, стиснут? Знаю, придется туго, но ведь и король обломает свои острые клыки. Обойтись одной-единственной линией, как при Нарве, в семисотом? Покорно благодарю. Тогда-то мы и свяжем себя по рукам-ногам, а Карлус пройдет, где ему заблагорассудится.

— Ступай, Людвиг, — сказал он твердо. — Бери кого надо под свою дирекцию. Потом разберемся, кто прав.