10

Меншиков ловко спешился, подал знак, и его усачи, подбегая вереницей, принялись кидать к царским ногам вражеские штандарты. «Ровнехонько десять!» Петр увидел радостную, от уха до уха, улыбку светлейшего.

— Что ж, с викторией тебя?

— С небольшенькой. Сию минуту приведут кое-кого… — Александр Данилович загадочно посмотрел на Шереметева. — Давний твой знакомый, фельдмаршал!

Тот быстро подался вперед, щеки вспыхнули сизым румянцем.

— Неужто Левенгаупт?..

— Нет, пока Шлиппенбах, и с ним тыщи полторы кирас. Кои пардон запросили.

— А остальные?

— Кто полег, в знатном числе, кто к Россу отскочил. А сей ирой в королевских шанцах укрылся! — Меншиков поиграл бровью. — Не уйдет и он. Ренцелю с Генскиным велено атакировать немедля… — Князь вспомнил о чем-то, хохотнул. — Возвращаюсь в лагерь: что такое? Сбоку еще каре ихнее, спиной к нам. Выясняю: корпус резервный… Я его тэрсь — он и лапки кверху!

На осунувшееся лицо Петра опустилась тень.

— А здесь дела… как сажа бела. Два укрепа отдали, не уступить бы всю линию, — прогудел он затрудненно и смолк: наискось горловины мчал Ушаков.

— Господин бомбардир… — адъютант замялся. — Пулей в бок ранен генерал-поручик Рен. Отнесен в беспамятстве… Команду принял Родион Христианович Боур!

Вокруг приглушенно ахнули.

— Тяжко там? — спросил Петр.

— Спасу нет. С кирасирами и рейтарами — куда ни шло. Фузилер одолевает…

Ближние в тревоге обступили Петра.

— Эва солнце-то поднялось — к семи, — а сеча не унимается. Потеряем лучшие бригады… Чего доброго. И пехота досель в ретраншементе, окромя нескольких полков. Напрет король всеми силами — угодим в западню!

— Их еще собери, силы-то. Раскидались веером… Но с конницей у редутов надо решать, вы правы. — Петр взглянул на гвардионцев. — Кто-нибудь лети к Боуру, пусть отходит к северным высотам, да чтоб они ему во фланг были, а не в хвост. Утеснится под них — беда!

— Есть!

Румянцев пришпорил коня, взяв с места в карьер, бесследно пропал в дымной кутерьме. «Оторвется ли Боур, кинется ли король вдогонку? — мелькнуло у Петра. — Кинется всенепременно. На том всю войну едет, черт прыткий!» Он посопел, оглядываясь. Шесть полков пехоты, по три с каждой стороны, укрыты за рогатками, вне укреплений. Если б швед, проткнув где-то редутную цепь, вознамерился атаковать главный лагерь, — те самые полки могли бы тотчас ответить ему… Западня? Спиной к реке стоим? А как иначе прыткого на штурм подвигнешь, особенно теперь, с утратой им двух его колонн?

Александр Румянцев, передав приказ, мчался обратно.

— Первая бригада пошла… Генерал Боур со второй и третьей. Четвертая в арьергарде! — отрапортовал он.

— А те? Те что делают?

— Наседают по всей горловине… — Румянцев поперхнулся. — Гвардия Карлуса движется в обтек, через Будищенскую дебрь!

— Ну ей до нас идти и идти. А без нее не та сила у шведа…

— Ясно-понятно, — согласился светлейший. — Только бы Родион Христианович не сплоховал…

Пыль, взбитая множеством копыт, перемешанная с пороховым дымом, катилась гигантскими волнами. Лишь по знаменам, которые изредка мелькали тут и там, да по обрывкам команд: «Равняй линию! Ступай быстрее!» — можно было угадать, где находится сейчас авангард русской кавалерии, а где — ее основные силы.

Плотная завеса поредела малость и снова начала густеть, взвиваясь высокими бурыми всплесками. Надвинулись иные шумы: беспорядочный треск фузей, звон палашей, сабель и шпаг, вскрики и стоны. Из круговерти выскакивали лошади без седоков, дико всхрапывая, уносились прочь.

— Видать, свей на хвосте висит! — взволнованно переговаривались на валах ретраншемента. — Вцепился мертвой хваткой!

— Передайте Боуру: пусть не мешкает! — велел Ментиков. — Остановить врага атакой, оторваться в единый миг!

И вот, наконец, долгожданное:

— Арьергард Боура минует укрепленный лагерь!

— И те следом идут, — сквозь зубы кинул Брюс.

— Ага, вслепую.

У Брюса, чье олимпийское спокойствие вошло в поговорку, вырвалось бранное слово. Петр удивленно посмотрел на него.

— Ты что? Ай напекло?

Тот сердитым жестом обвел выстроенные вдоль вала пехоту и артиллерию.

— Семьдесят пушек наготове с утра. Жаль трудов… коту под хвост!

— Ну-ну, поостынь. Главное действо впереди, — сказал Петр, чувствуя, как волнение сотрясает и его душу: конница у горы, свей — вот он, что ж дальше-то? По всем прикидкам явствовало — на немедленный штурм король не осмелится, больно крепко досталось ему, но чем черт не шутит… Не попасть бы впросак!

От реки набежал ветер, пыль с гарью отнесло в сторону, и перед юго-западным фасом ретраншемента — в каких-то ста саженях — возникло правое крыло шведского войска, разгоряченное погоней, перепутавшее конный и пеший строй. Впереди кто-то рослый, со шпагой в руке, раскатывался повелительным басом.

— Товсь! — Брюс выждал мгновение, отрубил: — Батареями и плутонгами… пали!

Громовито бабахнули медножерлые — едва ли не половина вновь созданного пушечного полка; зачастили мортирцы государевой бомбардирской роты, рассыпался бой мелкого ружья. Шведы, в упор обожженные картечью, ослепленные разрывами гранат, опешили, сгрудились, подпираемые задними рядами. И еще не умолкло эхо в перелесках, как ударил очередной залп, длиннее первого. Сотни тел в блекло-синем и голубом испятнали подступы к валу… Недавние преследователи, исторгнув дикий вопль, врассыпную покатились на тот край поля. Какое там атаковать недобитую русскую кавалерию, унести бы своя ноги, и подальше, куда не достает огонь петровского ретраншемента, который вдруг выплыл крутыми откосами в двухстах шагах… Скорее прочь, скорее в спасительный Будищенский лес, где темнеет квадратами королевская гвардия…

Вдогон, с вала, тоже несся рев — удивленно-радостный, торжествующий. Солдаты улюлюкали с присвистом, подкидывали вверх треуголки, тузили друг друга кулаками. Ай да мы, расейские, ай да врезали кой-кому — навек закается переть в нашенские пределы!

— Вот это фейерверк! — звучно рокотал голос Петра. — Два раза только и видывал такое: под Нарвой да при Лесной… Спасибо, Яков… Спасибо, чертушко!

Петр смахнул веселую слезу, навострился вслед бегущим.

— Кто это был, посередь бучи, осанистый?

— Воевода рижский, Левенгаупт… — У Шереметева быстро-быстро задергалось левое веко.

— А об чем надрывался, если не секрет?

— «Усилие, одно усилие!» — перевел всезнайка Алларт.

Петр глянул на солнце, вставшее над купами дальних деревьев, посерьезнел.

— Что ж, Борис Петрович, выводи кор-де-баталии, как диспозицией определено. Самое, понимаешь, время! Да вели рекрутам прибрать всполье. Мертвых покуда в ров и ветками прикрыть, раненых — в гошпиталь.

Шереметев перекрестился.

Нестерпимо, невесть отчего, саднило темя. Севастьян Титов притронулся — всклокоченные волосы до загривка в засохшей крови… Поискал глазами шляпу. Она валялась у ног, в блин растоптанная сапожищами, и по ней рваный росчерк. Поди, зацепило осколком бомбы, посланной шведами с дальнего взгорья. Но когда, когда?

Он оглядел черные, в подтеках, лица пушкарей, усмехнулся. Вот тебе и когда… Считай, в любую минуту из тех, что пролетели пестрой, немыслимо перекрученной чередой.

Горловину меж лесами сковала тишина. Враскид лежали вокруг редутов тела в серо-голубом, синем и темно-зеленом, и не верилось, что совсем недавно они бешено мчались друг на друга, резали, кололи, рубили… Многое переменилось и здесь, в квадрате, замкнутом бурой насыпью. На передней площадке скособочилось искореженное взрывом орудие, одно из двух, поодаль застыли убитые гренадеры и артиллеристы: крайний, с пушком на смуглых щеках, приник ухом к земле, будто прислушивался к чему-то… В северном углу слабо пристанывали раненые, и среди них поручик, изувеченный тесаком во время третьего приступа, — команду над ротой белгородцев принял корабельный «бас» Федосей Скляев.

Обок с Севастьяном, на куче ядер, сидел непривычно тихий Макар, встряхивал копной продымленных волос, вздыхал. И без конца, как бы удивляясь, повторял:

— А ведь устояли. Устояли, мать-твою-черт.

— Большой ноне день, — обронил Федосей Скляев, окутанный табачным дымом. — Для каждого.

— И для свея, что ль? — поддел рязанец.

— И для него, если угодно. В смысле: ах, зачем ты меня, матерь, на свет родила!

— Эка! — Макар зареготал весело, но, проследив Савоськин взгляд, прикованный к головным укрепам, враз погрустнел. — Господи, боже мой. Вот горе-то… Дозволь сбегать, а, сержант? Я по-быстрому.

— Некого там искать, — сдавленным голосом кинул Титов. — Гарь, да пепел, да…

— Сержант, разреши!

— К орудию! — велел Севастьян, наливаясь каленым огнем.

— Ты чего, с цепи сорвался?

— Не я — они! Мало им дали, опять идут…

На предполье, час тому назад занимаемое драгунами Рена и Боура, наезжали от западного леса крупные партии кавалеристов, одетых в синее, над ними плясал хвостатый бунчук, увенчанный серебряным копьем.

— Ей-ей, перевертыши-мазепинцы… — определил Скляев, глядя из-под руки. Он косолапо зашагал вдоль бруствера, созывая солдат, вернулся к пушке. — Командуй, Севастьян.

Тот напряженно следил за мазепинской конницей. По всему, одним-двумя выстрелами не обойтись, едут густо, уверенные, что приберут редуты голыми руками…

— Тащи заряды, какие в погребе, — приказал он Макару.

— А чем посля воевать? Пропадем ни за грош…

— Ну сперва пес — Мазепа сдохнет, с господами новоявленными… Тащи!

— Умри, а отбей, — поддержал сержанта Скляев. — А то и зелье сохранишь, и без головы останешься… — Он слегка потеснил заряжающего, ловко посовал прибойником в стволе, ухватил мешок с гремучей картечью. — Когда-то и я запузыривал… — дым стоял!

— То ж на воде…

— Море иль суша — принсип сходный… Как, сержант, не рассолодел меж строительных дел?