— На манер карателей Белоголового? Нет, Степан, так не пойдет… — резко обронил Огнивцев. — Отмени приказ.

Тот набычился, густо побагровел:

— Приказываешь?

— Пока советую.

— Интересно, от чьего имени?

— От имени партии. И если для тебя революционная законность — пустой звук, нам с тобой не по пути, заявляю открыто.

Степан судорожно дернул шеей.

— За партию не прячься, будь добрый. Я ей тоже не пасынок! Ты лучше скажи, кто здесь командир?

— А кто комиссар, и тоже здесь?

— Ну ты, ты. Что еще напоешь?

— Говори, ты начал песню. А у меня вопрос. Ты и братишку своего, попадись он в руки, тоже б кокнул без суда?

— Кого угодно, а его первого!

— Ого! Этак, свет Терентьич, можно и в одиночестве остаться. Всех вокруг переведешь.

Весело засмеялся Васька, загоготал Кузьма… И он туда же, спотыка! Степан растерянно моргал, шевелил губами. Забил комиссар окончательно, прижал к стене. Всегда он «этак», не орет благим матом, не хватает за шиворот, но так повернет, что волей-неволей и ты повертываешься вслед за ним. Секрет знает, что ли?

— Да бери, бери всю троицу, бог с ней! Суди, ряди, правду-матку выводи, на такое ты мастер. А мы браво не ходим, высоко не парим…

— Старо. Придумай что-нибудь новое, командир.

За кустами показался верховой, последний, что был в той стороне. Подлетел, выпалил:

— Совсем-совсем рядом… Сейчас будет выходить из-за кивуна. Во, пример делает!

Степан приглушенно скомандовал:

— По места-а-а-ам!

Партизаны кинулись кто куда, залегли, облепили бруствер. Чуть погодя в соснах появились черемховские солдаты, утираясь на ходу.

— Винтовки у всех? Айда с Петрованом к пушке. Бить на выбор! — приказал Степан.

Полиевт с несколькими деревенскими подростками быстро принес ворох трещоток. Мальцам было велено сесть на дно окопа, не высовываться и ждать. А трещотки — дело испытанное, не единожды проверенное. По весне только треском, удивительно смахивающим на пулеметный, и отбивались от белой милиции: крутанешь там и здесь, выпустишь десяток-другой считанных пуль, смотришь, «кокарды» отступили назад…

Последние черемховцы укрылись в кустах краснотала. Берег затих.

«Идите, гады, угостим по-свойски!» Степан улегся поудобнее, рядом с комиссаром, раздвинул кусты, скользнул «Цейсом» по завершью елового острова, подвел окуляры к речному колену. В глаз, как на грех, попала соринка. Он выругался, потер веко, снова всмотрелся, и у него екнуло сердце. Облако бурого дыма подвалило к последнему перед деревней измыску, показалась долгая, наискось труба, нос в пенных завитках, а там и весь пароход… Степан оглядел свой разношерстный строй. Только б удержались, черти милые, не вспугнули зверя, только б самому не сорваться с зарубки! Он кивком подозвал Малецкова, велел пройти по линии, строго-настрого напомнить о тишине. А подставит беляк бортовину — бей сплеча, кто во что горазд.

Пароход приближался, рос в длину и высоту, его колеса, сдавалось, выстукивали где-то совсем рядом, чуть ли не в соседнем, укрытом ветками окопе… Впереди, на носу, зачехленное орудие, по бокам и на корме пулеметы, номера беззаботно столпились у поручней. Поди, готовились оставить после себя еще одно спаленное, затоптанное, изгаженное место. Попривыкли с весны к легким для них прогулкам: расстреливали пойманных партизан, пороли стариков, насиловали баб и девок…

Теперь было видно и без увеличительных стекол, благо пароход, ориентируясь на белый створ, подошел едва ли не к самому яру. На капитанском мостике стояли золотопогонные и впереди остальных длинноногий офицер в нарядной светлой черкеске, при кинжале.

— Усмотрел главаря? — тихо, одними губами, спросил Огнивцев.

— За версту приметен. Он и есть, Белоголовый, — отозвался Степан. — Улыбается, гад… А сколько безвинных душ на его совести!

— Говорят, со стеклянным глазом капитан-то, — заметил Васька. — Сейчас мы ему и второй подправим…

Сорок саженей оставалось до бугра, двадцать пять, десять, семь… Но что такое? Пароход вдруг застопорил, развернулся, бросил якорь, почти у створа, где затаилась партизанская пушка, и сразу с обоих бортов начали спускать на воду баркасы. Белоголовый все-таки остерегся идти прямо к селенью, решил часть солдат высадить раньше. Что же, господин одноглазый, спасибо за осмотрительность. На ловца и зверь бежит.

Степан выпрямился во весь рост:

— Б-бей, в крест их душу!

Заиграли трещотки, с громом, с визгом бабахнуло самодельное орудие, откос окутался черной гарью, и сквозь нее, пробиваясь огоньками, густо резанули винтовки, берданы, дробовые ружья. Вопли, крики, брань взмыли над рекой.

Степан выпустил по капитанскому мостику все до единой пули. Мешал чертов дым, шутка ли, взорвать несколько фунтов пороха! Наконец ветром немного отнесло дым в сторону, и открылась развороченная, в упор изрешеченная палуба парохода. Там, где минуту-другую назад гоголем стояли золотопогонные с Белоголовым и плели разговор мордастые стражники, теперь было пусто, шаром покати. На корме с треском рвались патроны, чадило маслом зачехленное орудие, пулемет нелепо задрал свое рыльце вверх. Кое-кто из карателей укрылся в трюме, некоторые, сиганув с борта, отплевываясь, плыли к тому берегу. По ним стрельбы не было: шут с вами, все равно пойдете ко дну. Будет ноне рыбам веселья!

Снова загрохотала цепь, якорь поднимали изнутри, машиной, боясь показываться на палубе. Заработали колеса, сперва медленно, потом все быстрее зашлепали плицами о воду. «Эх, черт! — мелькнуло у командира. — О лодках заранее не подумали… Пока шель да шевель, могли б запросто влезть на трубач!»

Перед Степаном из горького порохового дыма возник распаленный Петрован.

— Вот это ш-ш-шуганули… Будто метлой! — и осекся, увидев хмурые лица. — Да ч-ч-что с вами? Ведь победа, ведь б-б-бегут!

— В том и закавыка, — скупо молвил Огнивцев.

Степан перемог себя, тряхнул медной гривой, легонько похлопал комиссара по плечу.

— Ладно… Бой не первый, не последний. Еще успеется! Что ж, пустим конных? Айда, разведка, вдогон, чтоб с шумом, с брызгами! — Он уперся кулаком в бок. — Полиевт… пригни бороду!

— Я весь вниманье, командир.

— Доски есть?

— Зачем?

— Как зачем? На гробы, само собой. Утопленникам.

Полиевт задохнулся от смеха, замахал руками.

— Е-е-есть! Припасли заблаговременно.

Васька принес гармонь из обоза, его тесно обступили, потребовали сыграть что-нибудь развеселое.

Седые заводчане поднимали на смех стонущего Кузьму, раненного в неположенное место. «Давеча втолковывали тебе: рой глубже. Не допер, что к чему, вот и поплатился. Ну-ка, снимай штаны!» Кто-то, не в меру горячий, прикидывал вслух, во сколько ден добежим до губернии.

— Туда — не знаю, а в Лучихе постоим недельку, если Белоголовый снова не сунется! — рассудительно сказал Тер-Загниборода.

Степан Брагин влез пятерней в спутанную гриву, задумался. Правильно варит котелок у начпрода. С Иркутском да Омском еще повозимся, зверь силен… Что ж, для того и вспухли громадой. Не к теще на блины собрались, на бои свирепые, и такие вот легкие, с одним-единственным подранком Кузьмой, будут выпадать, ой, не часто!

И оглянулся, свел брови: что за непорядок? К ним спешили женщины с развевающимися на ветру волосами. Высокая старуха бежала впереди всех, чуть ли не басом кричала:

— Девоньки, быстрей! Не зевай, хватай! — Она сослепу наскочила на черемховских солдат, цепкими руками перебрала всех до единого. — Не тот… не тот… не тот… Где ж мой-то банбардир милый?

— Ау-у-у, Семеновна! — из кустов, где пушка, улыбался тоненький, с седой бородкой, дед Пантелей. Старуха вскачь понеслась к нему. И новые крики:

— Иван, ты где? Фома! — и особенно пронзительное, режущее слух: — Петенька, родной!

Петрован дрогнул обдрипанными коленками, присел.

— Акулька, з-з-зараза!

Жена, маленькая, верткая, прильнула к нему, зацеловала в лоб, в волосы, в колючий подбородок, зашептала на все взгорье: «Петенька, вот он — лес… Пойдем!» Дорогу ей преградил взъерошенный брат, Васька Малецков.

— А о Брагине, командире, забыла? Он те взгреет, милая сестрица, будешь помнить!

Она кулак ему под нос, топнула чирком:

— Брат, уйди-и-и… Сотру в порошок!

Петрован сделал знак, мол, пустые хлопоты, не сговоришься, а сам еле-еле сдерживал радость. На лице обычно спокойного Васьки заиграла судорога. Плюнул под ноги, пошел искать Степана. Брагин прислонился к стволу, мечтательно смотрел в глубокое, сизыми разводами, небо.

— Думаешь? Звездочки считаешь? — спросил Васька и ткнул пальцем в сторону баб, окруживших партизан. — А это видел?

— Ну и че?

— Рота гибнет к чертовой бабушке… Не отбиться от окаянных, спятили вконец!

Брагин помолчал, потом спросил:

— Запамятовал, когда мы в тайгу-то ушли?

— К чему вопрос, не понимаю… Ну, прошлой осенью, если угодно.

— А ведь много воды утекло, как думаешь? Мой тебе совет — не путайся под ногами, сосунок еще в таких делах… Они, бабы, тоже хлебнули горького вдосталь! — Он расправил плечи, громко сказал: — Эй, Тер-Загниборода, навешивай котлы. И мяса, мяса побольше, заслужил народ по всем статьям.

Кто-то тихим голосом окликнул Брагина. Он повел чубом, оторопел, ухватился за ствол сосны. Стеша, Стешенька… Худая, с глубоко запавшими глазами, в стареньком ситцевом платье, шла она к нему, а рядом, под рукой, жался мальчонка лет семи-восьми.

Она заговорила первая:

— К вам, с племянником… Принимайте в отряд. Медсестрой, стряпкой, солдатом, кем угодно.

— Ты что же… и дом бросила?

— Нету дома, спалили по зарековской указке. Ну, а я с его крестовым разделалась вчера… Принимай, больше нам некуда и не к кому податься!

«Она и не она!» С замиранием сердца он ждал: вот-вот она спросит о Федоте Малецкове или сама скажет, где он теперь и что с ним. Но Стеша молчала, плотно спаяв губы, и это было страшнее всего.