I

Предрассветный гром, прокатившийся где-то над Забужьем, неожиданно снова загрохотал.

Дитя в зыбке проснулось.

— Степан! — окликнула мужа Софья.

Гром пророкотал сильнее.

— Степан! Послушай-ка… — Слегка тронула мужнино плечо.

Просыпался неохотно.

— Вставай скорее. Слышишь: что-то такое творится…

Степан, потягиваясь, открыл глаза.

— Еще ж рано!

— Гром не гром… — с тревогой посмотрела на окна.

Отдаленное громыхание вспарывало предрассветные сумерки.

Спросонок Жилюк уловил в этом рокоте что-то неясно тревожное, мгновенно вскочил, но тут же, чтобы не выдавать своей встревоженности, медленно подошел к окну.

— Вечером вроде бы и не хмурилось, — сказал, чтобы как-то ответить жене.

Софья подошла к нему, прижалась, с трепетом сдавила его руку. От нее еще веяло ночью, снами, матерью.

Гром раскатисто гремел. Рассвет вздрагивал, тихо падали с листьев капли росы.

Софья жалась к мужу плотнее, пыталась сдерживать дрожь, но это ей не удавалось.

— Степан…

Он обнял ее.

— Мне страшно, милый…

— Ну вот еще…

— Ведь это же… это же… не гром.

Он оторвал взгляд от зеленоватых сумерек за окном и пристально посмотрел ей в глаза. Они были полны страха.

— Это стреляют, Степан.

— Да… видно, на полигоне, — проговорил в глубокой задумчивости.

Малыш зашевелился, всхлипнул. Софья поспешила к нему.

— Я все же пойду посмотрю, что там делается. — Степан торопливо начал одеваться.

— Сегодня ж воскресенье. Позовут, если надо.

Софья взяла ребенка, обернула одеялом, оставив ему руки свободными. Малыш успокоился, залепетал, потянулся к отцу.

— Не пускай папку, Михалёк. — Софья поднесла маленького к мужу, шнуровавшему ботинок, и малыш крепко вцепился ручками в волосы отца.

— Ах ты ж разбойник! — распрямил спину отец и слегка прижался щекой к сыну. — Ты уже в драку лезешь? — и пощекотал малого под мышкой.

Ребенок взвизгнул, замахал ручками.

А подворье отзывалось рокочущими отголосками далекой орудийной канонады.

Степан уже надел пиджак, поправил на голове фуражку и взялся было за дверную ручку, как малыш снова заплакал. Степан оглянулся.

— Я сейчас вернусь, — сказал, отворил дверь и шагнул в темноту сеней.

На востоке серело. От реки веяло утренней прохладой.

Степан постоял во дворе, вслушиваясь в гулкую даль, подошел к хлеву, где прямо на устланном сеном полу спали плотники. Среди них, комично закинув на кого-то ногу, спал отец. «Спят, как запорожцы, — усмехнулся Степан, вспомнив, что вчера вечером, когда «обмывали» новую хату, старик не скупился на чарку. — И не слышат ничего». Будить никого не стал. Только еще раз ласково посмотрел на отца, на замшелую, вросшую в землю дедову хату, за которой высилась новая, еще не достроенная, на тревожные ивы вдоль улицы, — посмотрел так, будто впервые видел их или прощался с ними, и пошел к калитке.

— Идешь, сын? — послышался печальный голос матери. Она стояла у угла новой хаты, смотрела ему вслед. — Что это там ухает?

— Пойду разузнаю.

— Хоть велосипед возьми, зачем же пешком?

— Я в сельсовет…

— Ну, иди, иди. Я думала — дальше…

Село понемногу просыпалось. Некоторых в такую рань поднимала эта непонятная отдаленная канонада, она нарастала и нарастала, словно хотела заглушить благовест воскресного дня.

…В сельсовете был только исполнитель.

— Вот и хорошо, — обрадовался он приходу Жилюка, — а то пришлось бы к вам бежать. Звонили недавно из района, велели разыскать вас и Гураля.

Степан снял трубку, позвонил на почту, попросил соединить с райкомом. Телефонистка бросила: «Занято», и в трубке осталось лишь какое-то потрескивание.

— От лупят, аж земля дрожит, — проговорил исполнитель. — И что бы это могло значить, Степан, а?

— Кто его знает… Может, в городе известно, да к ним, видишь ли, дозвониться трудно.

В конце концов его соединили с райкомом.

— Немедленно езжайте сюда, — без обычного «здравствуйте» раздалось в трубке.

Жилюк хотел было расспросить, в чем дело, но разговаривать с ним не стали. Постоял несколько секунд и начал звонить в контору, чтобы готовили машину.

Над припятскими лесами кроваво-багровым водоворотом занимался день.

— Что ж, будем воевать, — поднимая полный стакан вишневки, говорил старый Жилюк. — Думали землю пахать, хлеб святой на нем сеять, а оно вот как оборачивается. Выходит, что наша воля кому-то поперек горла встала… Но нам жить да жить, так что берите, люди, угощайтесь всем, что перед вами. Пейте, закусывайте, — может, завтра…

— Да перестань же, наконец, Андрон! — прикрикнула на мужа Текля. — Поешьте да вон тот простенок заложите.

— Никуда он не денется, — не унимался Андрон. — Выпьем, люди.

И единым духом опрокинул стакан.

— Постыдился бы, — ворчала Текля. — Такое делается, а он…

— Что я? — переспросил старик и, пошатываясь, подошел к жене. — Пьян? Ну, выпил. Свое пью, не ворованное. Кончили дело — и того… выпили.

— Еще, правда, не все закончили… — словно поддакнул Текле один из мастеров.

— Что? — повернулся к нему Андрон. — Значит, закончим! Не хата будет, а звоночек.

— Сам ты болтливый звоночек. Уходи, старый, не доводи до греха! — сердилась Текля.

Жилюк отошел от нее, снова подсел к плотникам.

— Злится старая… а почему — холера ее знает. Будто я от добра выпил. У меня у самого душа болит… Эта чарка мне вот здесь печет, — он ткнул себя рукой в грудь, — а выпил. С горя выпил, потому что сердцем чую — беда к нам идет!

Они сидели под ветвистыми вишнями. Здесь, за этим длинным, сбитым из досок столом, совсем недавно праздновали закладку новой хаты, «обмывали» половицы, чтоб не скрипели, а вчера, в субботний вечер, выпили не одну бутыль вишневки «на венец». Во-он он красным флажком на тоненькой ветке маячит на самой верхушке, где стропила стыкуются. Потрудились, так почему бы по обычаю и не выпить? Без чарки никакое дело не пойдет и работа не клеится. А тут еще эта канонада, черт бы ее побрал…

Мастера угощались. Андрон ничего не жалел. Да вроде бы и стрельба поутихла.

— Может, она и совсем перестанет? — гуторили мужики. — Постреляли, погремели, да и конец.

— Если б так. А то ведь с рассвета началось и, видишь, до сих пор грохает.

— А слышите — моторы… вроде летят?

— Летят…

И запрокидывали головы, посоловелыми глазами отыскивали в небе самолеты, провожали их взглядами на восток. А самолеты летели и летели, поблескивали на солнце чернокрестными крыльями и где-то за синими лесами терялись в мягкой голубизне. И там, где они тонули, глухо вздрагивала земля, поднимались в небо лохматые вихры огненно-черного дыма.

На пороге показалась Софья с ребенком на руках.

— Мама, не появлялся Андрей? — обратилась к Текле.

— Нет, дочка, ни Степана, ни Андрейки нет.

— Михалёк! Сынок! — забыв обо всем на свете, закричал Андрон. — Иди-ка сюда, Софья, неси его к нам…

Софья, бросив на мужчин укоризненно-осуждающий взгляд, подошла к Текле.

— Где же они могут быть? Хотя бы один вернулся. А Яринка?

— Она же скотину пасет.

— Тогда присмотрите за Михальком, а я все же сбегаю… может, узнаю. — Софья расстелила на траве рядно, посадила ребенка и метнулась на улицу.

Малыш не успел даже всхлипнуть. Да и как ему было успеть расплакаться, когда тут же, вот-вот, протянул руки дед.

— Де-да, де-да… — залепетал малый, поднимаясь на ноги.

— Мой маленький… сыночек… Михалёк… — бубнил, подходя Андрон. — Иди ко мне… Иди, иди…

— Де-да… — лепетал малыш, непрочно стоя на ногах и порываясь к деду.

— Вот так… вот! — взял внука Андрон.

— Ты смотри там, полегче, — бросила Текля, не отрываясь от стряпни.

Андрон подошел с малым к мастерам, поднес к губам ребенка краешек стопки с вишневкой. Михалёк скривился, замахал руками.

— Черешенку дайте ему, — посоветовал кто-то из мастеров.

— Сейчас, сейчас мы нарвем черешен, — носился с внуком старик.

Михалёк тянул ручонки к спелым черным ягодам, сорвал одну, попробовал, улыбнулся и тут же отправил ее прямо деду в рот.

— Ну что у меня за дитя, что за дитя! — жесткой рукой гладил Андрон детскую головку. — Вот хороший сыночек…

Малыш безмерно был рад, смеялся.

Внезапно где-то совсем близко, видимо на большаке, раздался сильный взрыв. Все вздрогнули. Замерли на какой-то миг, даже малыш притих.

Во двор на велосипеде влетел Андрей. Приткнул его рулем к хлеву. Все повернулись к нему.

— Немцы!

Текля так и застыла с половником в руке.

Андрон подошел к сыну, смерил его протрезвевшим взглядом.

— Ты что, холера, мелешь?

— По большаку идут… — все еще не мог отдышаться Андрей. — Танки, грузовики, пушки…

— Боже мой, боже! — запричитала Текля. — Что же будет? Хатка моя родненькая, даже не украсили тебя!

Плотники заторопились.

— Куда же вы, люди?

— Теперь уже не о хате думайте, Текля, — сказал один из мастеров.

— Боже ж ты мой… А где Степан? Степана не видел? — спросила своего меньшого сына Текля.

— В Копань поехал. Вызвали.

— А Софья?

— Не видел.

Андрей схватил кусок хлеба, сала и бросился в хлев. Вскоре вышел оттуда, держа в руке какой-то длинный предмет, завернутый в тряпицу. Вскочил на велосипед — и за ворота.

— Куда же ты? Вернись!

Этих слов матери он уже не слышал — был на улице.

Мастера попрощались, поблагодарили за угощенье и ушли. Двор опустел. Только что был он шумным и веселым и вдруг притих. Даже ненавистные Андрону куры, непоседливые и шкодливые, и те куда-то попрятались, притаились. И тем резче среди этого внезапно возникшего и короткого затишья слышался женский плач.

— Деточки мои милые, — роняла Текля слова в кончик своего платка, — чаенята мои… куда же вы поразлетались?

— А не прикусила бы ты свой язык? — наконец прикрикнул на Теклю Андрон. — Замолчи! Возьми-ка лучше ребенка.

— Хоть ты уже дома сиди, — сказала, беря малыша.

— Сам знаю, где мне быть. — Старик медленно прошел двором и остановился, приоткрыв калитку.

На улице ни души. Только по дворам идет возня, слышны голоса, встревоженные, подчас панические. «И правда, ни Степана, ни Гураля. Куда, к холере, они подевались? Надо же что-то делать… Вот и пожили свободными, попробовали счастья. Такое оно у нас… непрочное, как кнут из веревочки. Уже и земельку получили, и машины дали, а как до дела, чтобы жить получше, — тут и стой, Жилюк. Не та планида тебе в жизни выпала…»