Марийка и Наталка пришли сюда, когда опустились на землю сумерки. Давно они не были на гулянье, — наверно, с тех пор, как началось это несчастье. А юные годы требуют своего, зовут сердце к чему-то необычному. Сегодня девчата не собирались здесь долго гулять, у них на уме было повидать кого-нибудь, кое-что разузнать.

Молодежи собралось много. Микола стоял под вербой, склонив голову над скрипкой, а пары в бешеном темпе отплясывали польку. Подруги тоже вошли в круг. Марийка уже и не помнила, когда в последний раз танцевала. Не на Новый ли год, после торжественного вечера в школе? Андрей тогда все время наступал ей на ноги, извинялся и снова наступал. «До свадьбы, говорил, научусь…» — вспомнилось ей, и она улыбнулась воспоминанию.

А полька не утихала, отдавалась эхом по округе.

— Не могу больше, голова кружится, — шепнула Наталке Марийка, — устала я.

— Так что же ты? Надо было сразу сказать, — обеспокоилась девушка. — Пойдем в сторонку, отдохнешь.

— Ничего, не волнуйся, я постою. Это с непривычки.

Они вышли из круга, стали под вербой. Марийка оперлась о ствол, обмахивала платочком лицо.

Прошел, наверное, час, как они на танцах. Глуша уже засыпала, только собачня во дворах не унималась. За Припятью, за кустарником, ущербным серпиком зацепился за что-то и повис месяц. Ему видно было, как, свернув с большака на дорогу, в Глушу въехали несколько машин и направились к сельской управе.

— Давайте расходиться, — сказал кто-то из хлопцев, прислушиваясь к шуму моторов.

— Успеем, — ответило несколько разгоряченных в пляске голосов. — Еще потанцуем.

— А вдруг облава?

— Да какая там облава! — снова отозвались те же голоса. — Микола, играй!

Микола снова приник к скрипке, повел смычком. Но танцы уже не клеились. Начали расходиться.

А собачий лай приближался к ним и уже начал беспокоить.

— Разбегайтесь, это неспроста!

И, когда умолкла скрипка, со всех сторон к ним донеслось:

— Бегите! Облава!..

Но бежать уже было поздно. И все же молодежь бросилась врассыпную, а на бегущих из-за кустов, из-за верб бросались черные вооруженные фигуры, хватали их, возвращали обратно, на площадь, еще хранившую веселое топанье их ног. А вокруг все теснее смыкалось кольцо, и ни о каком побеге нечего было и думать. Их наспех ставили в пары, с них не спускали своих черных зрачков автоматы, их, как каких-то страшных преступников, под конвоем погнали селом, побросали в машины и так, под конвоем, увезли в ночь.