XI

Партизанская разведка донесла, что в Глушу прибыли два грузовика с вооруженными слушателями Копанской школы. Таким образом, вместе с эсэсовцами и полицаями гарнизон села насчитывал теперь около семидесяти человек. Прибывшие не начинали никаких действий, из чего нетрудно было догадаться, что в ближайшее время к карателям должно подойти подкрепление.

По всему было видно, что на этот раз гитлеровцы собираются нанести партизанам решающий удар.

На экстренном заседании партизанского штаба, на котором присутствовал и Степан Жилюк, постановили предупредить действия карателей, не дать им возможности сосредоточиться, и навязать бой по своей инициативе. Был составлен план операции, к выполнению которой привлекались соседние отряды.

Решили выступать в этот же вечер. Одна группа, во главе с Хоминым, должна была блокировать дорогу и подойти к Глуше со стороны Копани, другая, под командой Гураля, — со стороны Припяти, из-за леса. Из группы Гураля выделялся небольшой отряд особого назначения. В него вошли Андрей Жилюк, Марийка, Роман Гривняк и еще около десятка партизан, которые хорошо знали входы и выходы в графском доме и в случае необходимости могли действовать индивидуально. Возглавлял отряд Грибов — один из тех раненых красноармейцев, которые пришли к партизанам из окружения. Николай Грибов, как выяснилось, служил в батальонной разведке, и хотя большого опыта приобрести не сумел, но все же считался знатоком своего дела. Перед его отрядом стояла задача — проникнуть на графский двор, снять охрану и освободить Софью. Другие подвижные отряды, подгруппы получили задания действовать в районах, указанных штабом.

Степан Жилюк пошел с группой Гураля. Поздно вечером, спустя несколько часов после того, как выступил Хомин, они покинули лагерь, оставив в нем только раненых и необходимую охрану, и к рассвету вышли на опушку леса. Пойма лежала перед ними в пепельном тумане, за которым не было видно ни реки, ни Глуши.

Заранее высланная вперед разведка извещала, что прибывшие для участия в карательных операциях стрелки чувствуют себя уверенно, никаких особых признаков беспокойства не проявляют, а эсэсовцы и часть полицаев, засевших в графском доме, как всегда, настороже, но охраны не усилили.

Гураль в последний раз перед боем созвал командиров отделений, отрядов и подгрупп, уточнил с ними план операции, и те одна за другой исчезли в тумане. На опушке остался только Грибов со своим отрядом. Они ожидали Судника, который хотя и по принуждению, но согласился помочь партизанам проникнуть на графский двор. Староста почему-то не являлся, и это начинало беспокоить бойцов. «Не мог же он обмануть, — терялись они в догадках, — знает же, что за это поплатится головой…» А время шло, на востоке едва-едва посветлело. Поблекшие, холодные звезды время от времени срывались с невидимых орбит, летели в пространстве, оставляя за собою длинные серебристые хвосты. Одни из них сгорали мгновенно, другие прочерчивали полнеба и падали, казалось, в лес, в росистые прибрежные отавы. Некоторые были такими яркими, крупными, что Андрею хотелось поймать хотя бы одну и подарить Марийке.

— Выдумаешь такое, — шепнула девушка, когда тот поделился с нею своим желанием. — Нашел время шутить…

Андрей и сам понимал, что она права, что сейчас не время для таких разговоров, даже мыслей, но ему почему-то захотелось именно сейчас сказать Марийке что-то приятное, ласковое, потому что других условий, более подходящих, у них не бывает. Все время в тревогах и стычках… А юное сердце просит своего, чувства цветут в душе, не признают ни опасности, ни смерти.

По ту сторону реки, у села, взвились в небо две красные ракеты, и почти одновременно донеслись оттуда два глухих, как отзвук, выстрела. Какое-то мгновение мир завороженно следил за этими огненными струйками, а потом, словно очнувшись, разразился трескучими автоматными очередями, пулеметной скороговоркой, сыпнул со всех сторон пригоршни разрывных и трассирующих пуль. Ласковая предутренняя тишина лопнула, разлетелась на множество лоскутков, уступила место сорвавшейся с цепи, закрутившейся в свинцовом вихре, злобной тревоге.

Глуша наполнилась выстрелами, где-то сразу вспыхнул пожар, длинные языки пламени потянулись в звездное предрассветное небо. Вскоре в противоположном конце села поднялись такие же огненные языки, дальше еще и еще… В отсветах пожаров иногда мелькали фигуры людей, исчезали в темноте, и трудно было понять, чем они там заняты.

Потеряв надежду дождаться старосты, Грибов повел свой отряд к дому Чарнецкого. Незамеченными подошли к реке, притаились за кустами. Впереди, в серой мгле, чернели низенькие перила мостика и две фигуры. Часовые прохаживались, часто останавливались, посматривали на зарева, прислушивались к стрельбе. Видно было, что происходившее в селе беспокоило их больше, чем охраняемый ими мостик и даже графский дом. Грибов приказал не спускать с них глаз, передал Марийке свой автомат и вышел из-за кустов. К великому изумлению часовых, он совсем не маскировался, — наоборот, шел, пошатываясь, по дороге, напевая какой-то мотив. Издали он казался пьяным. Чем ближе подходил к мосту, тем громче становилось его пенье, а сам он развязнее.

Часовые на мостике остановились.

— Эй ты, падло, — послышалось с мостика, — чего расходился?

Грибов остановился, словно не понимая, где он и что с ним.

— Ну-ка, подойди сюда. Откуда ты взялся?

Разведчик направился к полицаям.

— Стой! Ни шагу! — приказали те.

— Да что вы, хлопцы! — продолжал идти, покачиваясь, Грибов. — Я же к вам, к начальнику вашему…

— Сейчас мы тебе покажем начальника! Давай оружие!

— Нету оружия…

— Обыщи его, Кость!

Партизан дал себя обыскать.

— Ни черта у него нет, — сказал тот, которого звали Костей.

— Что будем с ним делать?

— Как что? С моста да в воду. Не вести же его в штаб. Сволочь какая-то…

— А если и правда…

— Ну давай свяжем, пусть полежит, пока смена придет. А потом отведем.

Полицаи отошли, посоветовались.

— Иди сюда! Расстегни пояс да спусти штаны! — крикнул один, с тревогой поглядывая в сторону села.

Грибов подошел, поравнялся с ними и молниеносно схватил за автоматы, висевшие у них на груди, рванул на себя… Не успели полицаи опомниться, как на них навалились, сшибли с ног, отобрали оружие и, забив кляпом рты, связали по рукам и ногам. Человек, которого они и вправду приняли за пьяного, твердым голосом приказал:

— Лежите и не шевелитесь. Лучше будет.

Дальше отряд Грибова двинулся по берегу. Глуша оставалась километрах в двух левее, там клокотали пожары, справляли свое веселье огненные языки пламени, их отблески вспыхивали и здесь, на реке, отражаясь в ней багровыми заревами. По дороге между графским домом и Глушей временами проносились мотоциклы и автомашины.

За низинкой, где начинался парк, Грибов рассредоточил людей: половину партизан послал вперед, для блокирования двора, а с остальными пополз зарослями к графскому дому. Вот когда пригодилась Андрею его работа у графа! Кто-кто, а он знал самые потайные ходы, кажется, с закрытыми глазами мог бы обыскать все хозяйство. Низом, кустарниками, они пробрались в летнюю купальню, где когда-то скрытые от посторонних глаз густой зеленью господа нежились на солнышке, и полузаросшей тропинкой, прячась меж кустами, поднялись вверх. За хатой, в которой проживала раньше панская дворовая челядь и где Андрей не раз ожидал Марийку, остановились. Несмотря на переполох в селе, здесь, на графском дворе, было тихо. Повитые утренней мглой, досыпали в своих голубых снах ветвистые липы, а стремительные тополя словно стартовали куда-то в звездную вечность, да никак не могли оторваться от земли, от сизого, густыми ветвями вытканного сумрака.

Грибов не торопился, высматривал, прислушивался к малейшему шороху. И, когда убедился, что поблизости действительно никого нет, кивнул Андрею, и тот неслышной тенью проскользнул к двери, ведущей на кухню. Через минуту к нему присоединились Гривняк и Грибов.

Дверь была заперта. Надо было искать другой вход.

— Андрей, полезай в окно, — шепнул Грибов. — Замазку финкой отковырни.

Вдвоем они подсадили хлопца, и тот, стоя на их плечах, осторожно вынул из рамы стекло, раскрыл окно и пролез в темный квадрат. За ним протиснулись еще несколько человек.

В комнате пахло йодом, спиртом, — очевидно, здесь помещался медпункт. Медлить и долго раздумывать было некогда. Грибов приказал собрать все, что можно, из медикаментов и инструментария и передать Марийке за окно, а сам приник к двери, прислушался. Что там? Очевидно, сюда, в этот угол дома, наведывались только при крайней надобности. Грибов нажал на дверь, она подалась, и партизаны вошли в темный коридор, в дальнем конце которого, за поворотом, виднелся свет. Не успели они сделать и нескольких шагов, как в том конце, где был свет, резко и необычно для такого раннего времени зазвонил телефон. Он звонил долго, надоедливо. Наконец чья-то рука взяла трубку, послышалась немецкая речь. Ни одного слова из всего, что говорилось, понять не удалось.

Поскольку к телефону долго не подходили, по тону разговора и по тишине в доме было ясно, что людей в нем мало, действовать можно решительно. Оставалось теперь узнать, где, в какой комнате, находятся Софья и Михалёк. «Если она где-то на этом этаже, — рассуждал Грибов, — то должна была услышать стрельбу и каким-то образом отозваться на нее. Наверное, ее бросили в подвал. Но перед тем, как спускаться туда, надо прервать связь и разделаться с тем фашистом».

Едва слышно ступая, держа оружие наготове, пошли на свет. Проходили мимо дверей, многих дверей, которые каждую секунду могли распахнуться. Пройти это небольшое расстояние на цыпочках было не так легко. Они двигались медленно, оглядываясь, прислушиваясь к каждому стуку и шороху.