БОМБА

Начнем с фрагмента воспоминаний Александра Ивановича Веретенникова — одного из тех, кто был «рядом с бомбой», а значит, и рядом с Юлием Борисовичем Харитоном. Кстати, Веретенников — тот самый человек, кажется, единственный, которого в памятный день испытания первой бомбы «удалил» с командного пункта лично Берия. Он внимательно посмотрел весь список, потом ткнул пальцем в фамилию Веретенникова: «Этому здесь нечего делать!», — а потому Александр Иванович оказался на наблюдательном пункте, что был расположен в 25 километрах от башни. Почему Берия выбрал его, так и осталось загадкой. Впрочем, известно, что его отец был репрессирован в 30-е годы…

Итак, Веретенников рассказывает об одном из эпизодов создания бомбы:

«Мне вспоминается кошмарный случай, явившийся жестокой встряской для специалистов, занимавшихся окончательной сборкой центральных частей ядерных зарядов. Дело в том, что при сборке нового типа изделий весьма опасным считался момент, когда «поршень» со снаряженными в нем активными материалами центральной части опускался через горловину изделия и проходил рядом с окружающими центральную часть оболочками, тоже содержащими активные материалы. Возникал вопрос: а не достигнет ли при этом критическая масса сборки опасной величины? Для контроля за безопасностью этой операции в процессе сборки проводились измерения нейтронного фона… Обычно это происходило на стапеле. Сборщики изделия — как правило — конструкторы высшего класса Н. А. Терлецкий, Д. А. Фишман и другие — в присутствии Харитона находились наверху, а я с двумя комплектами аппаратуры размещался под стапелем на полу зала.

Щелчки механического счетчика звучали громко, на все помещение, и это было своего рода непрерывной информацией для участников сборки. И на сей раз фон постепенно, как обычно, нарастал, и вдруг… раздался ошеломляющий треск. Как я тут же определил, один из счетчиков вдруг закрутился с частотой примерно 100 импульсов в секунду. Я понял, что канал с этим счетчиком «загенерировал», так как в другом канале счетчик продолжал методически, в прежнем темпе регистрировать фон. Естественно, что я тут же выключил «хулигана», и треск прекратился. В тот момент стремительно появился Юлий Борисович и буквально вне себя стал требовать немедленно включить счетчик. Мои объяснения он совершенно не воспринимал. В конце концов, счетчик я включил, а он… как ни в чем не бывало стал мирно отсчитывать «нормальный» фон…

Выяснилось, что вся бригада сборщиков со стапеля мгновенно «испарилась» за пределы здания, и только один Юлий Борисович Харитон в этот кошмарный момент бросился вниз по лестнице под изделие выяснять причину «аварии». Вот таким был Харитон в минуту великой ответственности!»

К воспоминаниям Веретенникова остается добавить одно: такие минуты ответственности для «ЮБэ» продолжались полвека…

…Однажды в половине восьмого утра раздался телефонный звонок. Я узнал голос Харитона.

— Я могу рассказать о том, как все началось, — сказал он.

— Юлий Борисович, что скрывать, у нас есть страх перед бомбой. Не может ли с оружием произойти то же самое, что с реактором в Чернобыле? Есть ли гарантия безопасности?

— Мы никогда не говорили, что наши «изделия» абсолютно безопасны. Напротив, постоянно подчеркиваем, что они опасны и необходима очень высокая тщательность в работе и доступе к ядерному оружию. Приходится, например, возить по железной дороге, где возможны аварии. Мало того, здесь бывают и пожары, и сходы с рельсов составов. Поэтому мы постоянно призываем к максимальной бдительности, сокращению перевозок. Этой гранью безопасности мы специально занимались. Раньше заводы были разбросаны, и нам пришлось проводить некоторую перекомпоновку производства, чтобы наши заряды в собранном виде перевозились минимально… Раньше, на мой взгляд, очень легкомысленно это делалось, но мы вмешались — многое изменилось: сократились ненужные перевозки. Речь идет не о ядерном взрыве. Если, к примеру, злоумышленник стреляет в шаровой заряд, то в ряде конструкций это может вызвать детонацию взрывчатого вещества. Сам приход ударной волны к плутонию вызывает распыление, может подняться облако. Ветер его уносит, происходит заражение местности…

У американцев, как известно, над Испанией произошла авария — самолет потерял атомную бомбу, произошел взрыв обычной взрывчатки, распылился ядерный заряд. Очистка местности потребовала гигантских затрат… Так что нужно держать ухо востро, и вопросы безопасности должны находиться на первом плане:

— Юлий Борисович, что представляет собой современное ядерное оружие?

— Современная атомная бомба — это довольно тонкое и, я бы сказал, изящное оружие. Все — и способ возбуждения детонации для получения сходящейся сферической волны, и способ размещения плутония, компоновка — тут много тонкостей, остроумия. И этими конструктивными деталями нельзя делиться ни с кем, потому что можно дойти до очень широкого распространения оружия.

— Вернемся к самому началу. Я имею в виду первое испытание.

— Это не начало, а конец первого этапа… Мы были в десяти километрах от места взрыва в специальном каземате. От вспышки до прихода волны приблизительно 30 секунд. Дверь в каземат была приоткрыта… Вдруг все залило ярким светом — значит, свершилось! Я думал только об одном: как успеть закрыть дверь до прихода ударной волны. А тут еще Берия бросился обнимать… Я едва вырвался, успел-таки… Единственное, что почувствовал в эти мгновения, — облегчение.

— Вы часто контактировали с Берия?

— Сначала все проблемы решали через Курчатова. А потом приходилось и мне общаться.

— Он считался с вами?

— Вынужден был… Берия знал, что в нашем деле он ничего не понимает. Он, повторяю, вынужден был выслушивать нас… К примеру, был такой случай. Где-то в начале 50-х годов приехала к нам комиссия по проверке кадров. Члены комиссии вызывали к себе руководителей на уровне заведующих лабораторий. Расспрашивала комиссия и Льва Владимировича Альтшулера. В частности, ему был задан и такой вопрос: «Как вы относитесь к политике Советской власти?» Альтшулер резко раскритиковал Лысенко, мол, он безграмотный и опасный человек. Естественно, комиссия распорядилась убрать Альтшулера. Ко мне пришли Зельдович и Сахаров, рассказали о комиссии. Я позвонил Берия. Тот спросил: «Он очень вам нужен?» «Да», — ответил я. «Хорошо, пусть остается», — неохотно, как мне показалось, сказал Берия. Альтшулера не тронули… Кстати, при Сталине Берия сразу же становился другим, спесь мгновенно слетала…

— Ваше мнение о роли Берия в урановом проекте?

— Не хочу преуменьшать его роль. Известно, что в начале общее руководство осуществлял Молотов. Стиль его работы, ее эффективность не удовлетворяли Курчатова. И он этого не скрывал. С переходом атомного проекта в руки Берия ситуация кардинально изменилась. Не следует сомневаться в злодеяниях этого человека, он принес неисчислимые страдания людям. Но в течение восьми лет, до 53-го года, он отвечал за всю работу по атомному проекту. С самого начала Берия придал всем работам необходимый размах и динамизм. Нельзя не отметить, что он был первоклассным организатором, который доводит любое дело до конца. Может быть, покажется парадоксальным, но Берия, не стеснявшийся проявлять порой откровенное хамство, умел по обстоятельствам быть вежливым, тактичным и просто нормальным человеком. Не случайно у одного из немецких специалистов, Н. Риля, работавшего у нас в стране, сложилось о нем хорошее впечатление… Берия был быстр в работе, не пренебрегал выездами на объекты. При проведении первого атомного взрыва он был председателем государственной комиссии. Берия проявлял понимание и терпимость, когда для выполнения работ требовался тот или иной специалист, даже не внушавший доверия работникам его аппарата. Бесспорно, если бы во главе стоял Молотов, то трудно было бы рассчитывать на быстрый успех. Такова история, и нам не под силу ее изменить.

— А роль Сталина? Точнее, вам приходилось с ним встречаться?

— Понятно, что по атомному проекту он уделял особое внимание. Но я встречался с ним лишь однажды… Меня пригласили в кабинет, там было много народа. Захожу, а Сталина не вижу… Берия как-то засуетился, потом пальцем показывает в сторону. Смотрю — Сталин. Очень маленький человек… Я впервые его увидел, а потому рост его удивил меня.

— Насколько я знаю, это происходило в канун испытаний первой атомной?

— Да. Незадолго до взрыва Сталин в присутствии Берия и Курчатова, то есть руководителей атомного проекта, заслушивал всех нас о состоянии работ и подготовке к испытанию. Докладчики специалисты приглашались в кабинет по одному, и Сталин внимательно выслушивал каждого. После Курчатова пригласили меня. Я рассказал о положении дел. «Нельзя ли вместо одной бомбы из имеющегося заряда количества плутония сделать две, хотя и более слабые? Чтобы одна оставалась в запасе…» — спросил Сталин. Я объяснил, что наработанное количество плутония как раз соответствует заряду, изготавливаемому по американской схеме, и излишний риск недопустим. Сталин был удовлетворен ответом. В общем-то нам доверяли, потому что никто другой сделать бомбу не мог. И мы это понимали…

— Существует легенда, что Харитон продемонстрировал Сталину плутониевый шар. Мол, Сталин спросил: «А как вы докажете, что это плутоний?» И тогда Харитон предложил потрогать шарик руками, мол, убедитесь: он горячий… Это легенда?

— Никаких показов плутониевого шарика Сталину и, следовательно, прикосновений к нему не было. Из Челябинска-40, где был изготовлен плутониевый шарик, он был доставлен в Арзамас-16, то есть, к нам в КБ. А затем в канун испытаний он был отправлен на Семипалатинский полигон.