Чтобы дюралевой, безликой

Не пасть громаде в пропасть ту.

А в пропасти, забывши прятки,

Футбол, лапту, учебник, класс,

Следят за чудищем десятки

Восторженных ребячьих глаз.

– Эх, вот бы так!.. Вот шпарит ловко!

– Быть летчиком-или никем!..

И завтра не одна головка

Уйдет в долбежку теорем.

А я? – Молчит воображенье,

Слух оглушен, а мысль – как лед:

Мне отвратительна до жженья

Карикатура на полет.

Не так! не то!.. И даже птицы

Мечту не удовлетворят:

Ее томит, ей страстно снится

Другая форма и наряд.

Таким не стать мне в жизни этой,

Но предуказан путь к тому,

Чтоб превратиться в плоть из света,

Стремглав летящую сквозь тьму.

Прозрачными, как слой тумана,

Прекрасными, как сноп лучей,

Купаться в струях океана

Воздушных токов и ключей.

Со стихиалями бездонных

Небесных вод – играть вдогон,

Чтоб были дивно просветлённы

Движенья, голос, смех и звон;

С веселой ратью Ирудраны,

Зигзагом небо осветя,

Лить дождь на жаждущие страны,

Все осязая, как дитя;

И, как дитя на сенокосах

С разбега прыгает в копну,

Скользить по облачным откосам

В бесплотно-синюю волну.

Грядущее, от изобилья

Своих даров, мне знанье шлет,

Что есть уже такие крылья

И будет вот такой полет.

1955

22. ОРЛИОНТАНА

Играя мальчиком у тополя-титана,

Планету выдумал я раз для детворы,

И прозвище ей дал, гордясь, – ~Орлионтана~:

Я слышал в звуке том мощь гор, даль рек, – миры,

Откуда, волей чьей созвучье то возникло?

Ребенок знать не мог, что так зовется край

Гигантов блещущих, существ иного цикла,

Чья плоть – громады Анд, Урал и Гималай.

Милльонолетний день их творческого духа,

Восход их и закат уму непредставим;

Звучал бы сказ о них пустынно, бледно, сухо,

И мерк бы в их краях сам горний серафим.

Величьем их дыши, на дальний фирн взирая

Из сумрачных долин в безмолвьи на заре,

Когда воочию ложится отблеск рая

На их гранитный лик в предвечном серебре;

Когда любой утес горит как панагия,

Торжественный туман развеяться готов –

И зримо в тех мирах свершают литургию

Первосвященники вершин и ледников.

Тогда ты вечен. Ты – в бессмертьи, за порогом,

Как в предварении непредставимых прав,

Присутствуешь ты сам при их беседе с Богом,

Ничтожное презрев, царицу-смерть поправ.

1955

23

Если вслушаешься в голоса ветра,

в думы людей и лесных великанов,

тихо рождается гармоничное эхо

в глубине сердца.

Это – не свет, не звук. Это –

мир, прошедший сквозь тебя и преображенный;

миф, рождающийся в миллионах сердец,

рассудком неуловимый;

лоно религии, еще не нашедшей

ни заповедей, ни пророков.

Время! Не медли!

Будут пророки,

воздвигнутся храмы,

необычайнейшие,

чем всё, что было...

Время! Не медли!

Он будет зовущим, этот завет,

как пики бора на склоне неба;

мудрым, как вековые камни великих народов;

устремленным, как белые башни;

добрым, как тепло очага;

многолюдным,

как праздничный гул стадионов,

и веселым, как детские игры.

Время, не медли!

Он будет прекрасным,

как вишни, осыпанные весенним цветом.

– Время! Не медли!

1950

ГЛАВА 18

БОСИКОМ

Цикл стихотворений

1

Из шумных, шустрых, пестрых слов

Мне дух щемит и жжет, как зов,

Одно: бродяга.

В нем – тракты, станции, полынь,

В нем ветер, летняя теплынь,

Костры да фляга;

Следы зверей, следы людей,

Тугие полосы дождей

Над дальним бором,

Заря на сене, ночь в стогу,

Посвистыванье на лугу

С пернатым хором.

Быть может, людям слово то,

В речь обыденную влито,

Напомнит даже

Совсем другое: тайный лаз,

Угрюмый взгляд свинцовых глаз,

Нож, ругань, кражи...

Ну что ж! В бродяжье божество

Любовно верить никого

Я не неволю,

Слоняюсь только да слежу

Сорок, стрижей, ручей, межу,

Курганы в поле.

Безделье? Нет. Труд был вчера

И будет после. Но пора

Понять, что праздник

Есть тоже наш священный долг:

В нем безотчетно знает толк

Любой проказник.

Да и потом, какой ханжа

Прикажет верить, будто ржа

Наш разум гложет,

Когда с душой природы связь

Мы углубляем, развалясь

На хвойном ложе?

Вот и валяюсь в пышном мху,

Рад то напеву, то стиху,

Игре их граней,

И в чудных странах бытия

Мне путеводна лишь моя

Звезда Скитаний.

2

Ах, как весело разуться в день весенний!

Здравствуй, милая, прохладная земля,

Перелески просветленные без тени

И лужайки без травы и щавеля.

Колко-серые, как руки замарашки,

Пятна снега рассыпаются кругом,

И записано в чернеющем овражке,

Как бежали тут ребята босиком.

В чащу бора – затеряться без оглядки

В тихошумной зеленеющей толпе,

Мягко топают смеющиеся пятки

По упругой подсыхающей тропе.

А земля-то – что за умница! такая

Вся насыщенная радостью живой,

Влажно-нежная, студеная, нагая,

С тихо-плещущею в лужах синевой...

Ноздри дышат благовонием дороги,

И корней, и перегноя, и травы,

И – всю жизнь вы проморгаете в берлоге,

Если этого не чувствовали вы.

1931-1950

3

Лёвушка! Спрячь боевые медали,

К черту дела многоважные брось:

Только сегодня апрельские дали

По лесу тонкому светят насквозь.

Ясени, тополи, дикие груши,

Семьи березок у юных полян –

Нет, не деревья: древесные души,

Тихий, чистейший, зеленый туман,

Не существа ли в зеленом виссоне

Нежно окутали сучья и пни?

С каждой зарею – плотнее, весомей

И воплощённее будут они.

Только сегодня очам достоверен

Этот нездешне-зеленый эфир,

Таинство странных, не наших вечерен,

Ранней весной наполняющих мир.

Только сейчас очевиден Господний

Замысел горнего града в лесу...

Лев! Тебе лень шевелиться сегодня?

Ладно. Я добр, – я тебя донесу.

1950

4. АРАШАМФ

Не знаю, живут ли дриады

В лесах многоснежной России,

Как в миртах и лаврах Эллады

Ютились они в старину.

Нет, – чужды древним народам

Те дружественные иерархии,

Что пестуют нашу природу,

Нашу страну.

Ясней – полнорадостным летом,

Слабее – по жестким зимам

Их голос слышен поэтам:

Он волен, струист, звенящ,

И каждый лес орошаем

Их творчеством невыразимым,

И следует звать Арашамфом

Слой духов древесных чащ.

Не знают погони и ловли

Лепечущие их стаи,

И человеческий облик

Неведом их естеству,

Но благоговейно и строго

Творят они, благоухая,

И чувствуют Господа Бога

Совсем наяву.

По длинным лиственным гривам

Они, как по нежной скрипке,

Проводят воздушным порывом,

Как беглым смычком

скрипач;

И клонятся с шорохом лозы,

И плещутся юные липки,

И льют по опушкам березы

Счастливый, бесслезный плач.

Естественнее, чем наше,

Их мирное богослуженье,

Их хоры широкие – краше

И ласковей,

чем орган;

И сладко нас напоить им

Дурманом

до головокруженья,