— Ты же вынашиваешь ребенка. Это утомительно.

— Утомительно? О да, так и есть, — она ложится на постель и снова потирает спину.

Я знаю, что на самом деле нужно сделать, чтобы она почувствовала себя лучше. Я двигаюсь к подножию нашего гнездышка, где ее ступни подняты на одну из этих странных наполненных штук, которые она настоятельно хочет класть себе под голову. Я беру ее холодную ступню в ладони и начинаю ее растирать. Моя Хар-лоу, любит, кода ее ноги растирают.

Она испускает стон и откидывается в шкурах на спину.

— Боже, какой же ты отличный парень.

Мне приятна ее похвала и, растирая ее маленькую ножку, я прилагаю усилий еще больше, прежде чем переключиться на другую. В то время как я продолжаю тереть, ее стоны становятся все громче, и мой член в свою очередь отвечает тем же. В очередной раз, когда она издает стон, он совпадает с моим.

Из ее горла вырывается тихое хихиканье, и она вытаскивает ногу из моей хватки, чтобы потереть ею мой член. Я ношу набедренную повязку, как она предпочитает, и в этот момент я ненавижу эту штуку, потому что не могу чувствовать соприкосновение ее кожи с моей.

— Сдается мне, что кто-то сегодня по мне скучал.

— Я всегда скучаю по тебе, — отвечаю я ей. Естественно, скучаю. Она — моя пара. Самое лучшее время — это дни, которые круглыми сутками мы проводим здесь вместе. Теперь, когда она носит наш комплект, она должна держаться поближе к пещере. Время от времени тяжело не обижаться на моего ребенка, потому что он уже отнимает у нее очень много времени. Но тогда я вспоминаю о той семье, которая меня ожидает, и моя обида угасает. Я прошел долгий путь от полного одиночества до обладания замечательной пары, и вскоре у нас будет малыш.

Я ничего не стал бы менять. Ради этого даже хвостом бы не взмахнул.

Я заползаю в постель позади Хар-лоу и утыкаюсь носом ей в шею. Поскольку ее живот такой большой, мы не можем спариваться лицом к лицу, как обычно. За прошедшую луну мы проявляем творческий подход с нашим спариванием, и я притягиваю ее к себе, оценивая перепады ее настроения.

Она издает вздох и тянется к моим волосам.

— Я люблю тебя, Рух.

— И я люблю тебя, моя пара, — говорю я ей и прикусываю ее мягкое ушко. Мои руки скользят к передней части ее туники, к ее чувствительным, набухшим сиськам. Грудям — как она их называет. Я прикасаюсь к одной, и Хар-лоу начинает стонать, дергая свою одежду. Это говорит мне о том, что она так же сильно хочет, чтобы мои руки прикасались к ней, как я хочу ее. Я помогаю ей развязать шнурки впереди ее туники, и, как только та распахивается, ее спелые груди уже в распоряжении моих рук. Я нежно провожу по соскам, потому что знаю, что для гораздо бόльшего они чересчур чувствительны.

Хныкая, моя пара прижимается ко мне и наматывает мою гриву узлом на руку. Я стягиваю ее юбку вниз по ее бедрам, и она отбрасывает ее ногой в сторону, пока я срываю с себя набедренную повязку. А затем мы уже прижимаемся друг к другу, плоть к плоти, тело к телу. Ее кхай у нее в груди громко напевает, и мой откликается.

Шепча ее имя, я раздвигаю ее бедра и вхожу в нее сзади. Она тихонько вскрикивает и крепко держится за мои руки, когда я начинаю врезаться в нее, и моя шпора с каждым толчком нажимает на крошечный бутон ее задницы.

Такие, как сейчас, мы — я с моей Хар-лоу — само совершенство.

***

Следующим утром Хар-лоу, проснувшись, перемещает в своем кал-ун-дуре маленькую стрелку от первой отметки ко второй.

— Второй ди-ка-берр, — объявляет она. Моя пара потирает бок, сморщив личико. — Этот малыш должен скоро родится, верно?

— Не знаю, — хотелось бы мне иметь для нее ответы. У нее так много вопросов, и у меня тоже. Глаза у нее, похоже, сегодня запали еще сильнее, несмотря на то, что всю ночь она проспала глубоким сном. Но здесь нет никого, кого можно было бы спросить, и я не знаю, нормально ли это. Мои воспоминания об отце теперь такие бледные, и с каждым днем они тускнеют все больше. В своих снах вместо его лица я вижу улыбку Хар-лоу, ее веснушчатую кожу, ее мягкое тело. — Пойдем кушать, — говорю я своей паре и указываю на ее стул перед костром. Я даже положил одну из ее пушистых наполненных перьями «подушечек», чтобы ей было помягче сидеть.

Она садится и одаривает меня благодарной улыбкой.

— Малыш сегодня очень уж активен.

Я кладу руку на ее живот и ощущаю там трепетания, легкие движения. Широко улыбаясь, я поднимаю на нее глаза, и тут резко отдергиваю руку, поскольку малыш сильно взбрыкнул.

Хар-лоу содрогается.

— И еще он сегодня сердится.

— Он проголодался. Ему просто нужно поесть. И тебе самой тоже, — я достаю кусок сухого, копченого мяса и предлагаю его ей.

Она морщит нос от одного его вида и кажется подавленной.

— Это все, что у нас есть?

— Нет, — я достаю одну из корзин, которую она сплела, и вынимаю оттуда еще и куски мяса, которое она засолила и закоптила. — Это хищник, вот это — спагейтиимаунстр, а это — …, — поднеся его к носу, я нюхаю. Поджаренный кусок двисти. — Двисти.

— Думаю, я просто попью воды, — говорит она и снова потирает свой живот.

— Ешь, — указываю я ей, не обращая внимания на терзающее беспокойство, которое начинает меня пугать. Я даю ей кусочек копченого двисти, так как оно самое нежное из всех, и она принимает его с моей руки и игриво его кусает. Я замечаю, что она пьет воды больше, чем когда-либо, и ест медленно, растягивая трапезу.

Мои страхи угрожают целиком поглотить меня, и поэтому этим утром я остаюсь с ней в пещере. Я говорю ей, что у меня есть шкуры, которые хотелось бы привести в порядок, но у нас уже больше шкур, чем могут использовать двое. Она наполняет перьями одну из ее кожаных «подушечек» для ребенка, а затем зашивает край.

Когда я делаю перерыв, она находит свои сапожки и радостно мне улыбается.

— А теперь мы можем сходить и раздобыть устрицы? Я прям изголодалась по ним.

Нашу пещеру просто распирает от сушеного мяса, и кажется расточительным еще больше охотиться. Но ради моей Хар-лоу я сделаю, что угодно. Кивнув головой, я помогаю ей надеть сапожки и зашнуровываю их вместо нее, в то время как она сетует о том, что не в состоянии видеть собственные ноги. Я говорю ей, что они опухшие и очень мягкие, точно такие же как любая из ее «подушечек».

Она фыркает.

Тогда мы отправляемся на побережье. Погода сегодня чудесная. Я вижу, что пока мы идем, Хар-лоу становится лучше. Ее лицо порозовело, и это позволяет мне предположить, что она здорова, а она улыбается, когда оба солнца, перестав прятаться, выходят из-за облаков.

Я беспокоюсь из-за пустяков, убеждаю я себя. Я легонько похлопываю ее по животу, когда мы подходим к берегу, к самой воде.

— Устрицы? — я взял с собой копье, которое могу использовать в качестве палки для рытья.

— Да, будь добр, — Хар-лоу сжимает руки перед собой и выглядит такой взволнованной. — Желательно, те огромные и темные.

Она мне уже раньше рассказывала, что в ее родных местах есть существа, очень похожие на эти устрицы, однако отличаются они меньшими размерами. Я слежу за поверхностью прибойных волн, выискивая на ней совсем крохотную струйку воды, появляющейся из песка, как только волны откатывают назад.

Я замечаю одного и вбиваю конец моего копья в песок, затем толкаю этот конец назад, пытаясь его раскопать. Я мельком вижу отблеск темной раковины, прежде чем та погружается еще глубже в песок. Рыча от разочарования, я забываю о копье и принимаюсь копать песок голыми руками, твердо намеревавшись его поймать для своей пары и заставить ее улыбнуться. Харлоу заливается смехом, так как я пытаюсь разгребать песок быстрее, чем существо успевает зарыться вглубь, поэтому песок разлетается во все стороны.

Наконец-то успех! Я хватаю существо в руку и резко поднимаю его в воздух.

— Для тебя!

— Ура! — она хлопает в ладоши. — Итак, одна есть! Давай, найдем еще, а потом пойдем домой и сварим их.

Я киваю головой ее животу, словно обращаюсь к нему.

— Твоя мамочка сегодня очень голодная.

— Она аж умирает с голоду, — Хар-лоу отвечает с особой теплотой в голосе, потирая живот.

— Тогда твой папочка накормит вас, — заявляю я ее животу и встаю на ноги.

У меня все покрыто песком — руки, грудь и ноги. Даже хитросплетенный узел из заплетённых косичек, во что Хар-лоу превратила мою гриву. Она подходит и своими маленькими пальчиками стряхивает с меня песок.

И вдруг она останавливается. Ее пальчики на моей руке начинают подрагивать, а потом ее ногти впиваются в мою кожу.

Я поднимаю взгляд на нее. Она побледнела, и ее веснушки выделяются темными пятнами по сравнению цветом кожи ее щек.

— Что случилось?

Ее губы сжимаются в тонкую линию, и она кивает, глядя вперед, мне за спину. Она бросает на меня обеспокоенный взгляд и затем сжимает мою руку.

— Только не психуй.

Иногда, когда она волнуется, то незаметно проскальзывает на свой родной язык, и когда я не признаю слово, это вызывает в моих чувствах обеспокоенность. Я поворачиваюсь, твердо решив «не психовать», и смотрю.

Наше побережье окружено каменистыми, высокими скалами. На верхушке одной из высоких гор вдалеке видны движущиеся силуэты существ. Сначала я подумал, что это мэтлаксы, долговязые, волосатые существа, живущие в горах. Но это не их территория, и по мере того как я наблюдаю за их передвижением, мое сердце наполняется страхом. Один из них несет копье, а на другом я могу рассмотреть рога. И их очень много.

Плохие.

Они нашли нас.

Часть 7

ХАРЛОУ

Вид людей на горном хребте приводит меня в чувство, что посильнее беспокойства. Почему их всех принесло сюда именно сейчас? Я не хочу видеть эту компанию. Я беременна, вся опухла, слегка не в себе, и последнее, чего мне хочется, так это то, чтобы в аккуратное гнездышко, которое мы так долго и кропотливо обустраивали, ворвались нежданные гости.

Рух, однако, реагирует совсем не так, как я.

Он начинает тяжело дышать, из его горла вырывается шипение, и он хватает меня за руку. Оставив на песчаном берегу копье и устрицу, о которых мы забыли, он торопливо тащит меня вперед, устремляясь в направлении нашей пещеры. Я придерживаю рукой свой живот и пытаюсь не отставать от него, но мчаться со всех ног с младенцем в животе? Не так-то просто. Сделав несколько шагов, запыхавшись и свистяще хрипя, я вырываю свою руку из его хватки. У меня такое чувство, как будто моя поясница в огне, а тот ужасный спазм с правой стороны моего живота снова возвращается.