Январский мороз обжигал лицо, забирался под старенькое пальто. Ткачев едва переставлял одубевшие ноги. Скорей бы добраться до тепла, обогреться.

Он приехал в Киев на заседание Руководящего центра. На Владимирском базаре в 2 часа дня он должен был встретиться с Кочубеем. Но уже дважды обошел Кирилл Афанасьевич базар, а Григория все не было.

Ткачева стало охватывать беспокойство. К тому же ему казалось, что кто-то за ним следит. Продолжать шататься по базару, который как назло в этот день был не очень людный, он не решился. Подался на Железнодорожное шоссе.

Еще издали он увидел дом Тимченко с настежь открытыми дверьми. Неужели беда?

Кирилл, не останавливаясь, прошел мимо дома, где собирался встретиться с Кочубеем. «Гляну еще на хату Ананьевых», — подумал Кирилл и отшатнулся, увидев разбитый дом, залитое кровью крыльцо…

Задворками, закоулками пробрался Ткачев на вокзал и сел в первый поезд, отходивший в Нежин: надо предупредить товарищей о несчастье в Киеве.

В это время измученная горем Лида Малышева копалась на свалке, выбирая уголь, и незаметно наблюдала за шоссе. Кочубей поручил ей во что бы то ни стало перехватить Черепанова и Ткачева, которые должны прибыть на заседание Центра, и предупредить их, чтобы они немедленно возвратились в Нежин. Лида никогда не видела ни Валентина, ни Кирилла, но Кочубей так точно описал их внешность, что ошибиться она не могла.

Но вокруг ни души. Прошла сгорбленная старушка. Потом появился полицай; он подозрительно посмотрел на Лиду и исчез. Вдруг она заметила Черепанова. Все, как нарисовал Кочубей: высокий, худой, лицо продолговатое. Железнодорожник. В руке противогазная сумка. Лида встала, пошла ему наперерез и тихо сказала:

— Кочубей приказал немедленно вернуться в Нежин.

Валентин прошел, словно не слышал этих слов, даже не взглянув на Лиду. Но так, сразу поверить ей он не решился. «Откуда взялась эта молодица? Кто она? А ну-ка пойду на базар, может, встречу там Веру Давыдовну или Оксану Федоровну», — решил Черепанов и спустился вниз на Красноармейскую улицу.

Долго еще Лида копалась на свалке — надо же предупредить Ткачева. Вечерело, когда замерзшая и усталая женщина вернулась домой. Ткачев не появлялся.

Борису Загорному не надо было уговаривать Сергея и Тоню Тимофеевых. Они сразу согласились спрятать приятеля Бориса, хотя он предупредил, что это очень опасный для фашистов человек, и если немцы найдут его у них, Сергея и Тоню расстреляют.

Сергей сказал:

— Веди! Мы не из пугливых. Думаешь, мне безразлично, кто ест хлеб, который я пеку, — наши люди или фашисты? Нет, голубчик, за Советскую власть и я сумею постоять, хоть и не коммунист. Веди, веди своего приятеля!

Борис привел его в тот же день. Гость сбросил пальто с бобровым воротником, причесал густой светлый чуб и отрекомендовался:

— Дмитрий Иваненко, врач.

Добродушная Тоня сочувственно посмотрела на незнакомца, которого привел к ним ее двоюродный брат Борис Загорный.

— Чувствуйте себя у нас как дома, — сказала Тоня. — Вот ваша комната. Под полом погреб: в случае чего — туда.

Пекарь Сергей и его жена Тоня целыми днями не бывали дома, и их таинственный квартирант врач Иваненко (это был Кочубей) мог без помехи обдумать положение, в котором оказалась подпольная партийная организация.

Случилось то, чего больше всего боялся Кочубей: погибла созданная с таким трудом типография, множество разных документов, а главное, арестованы Тимченко, Ананьевы, Никита Сорока — его любимые, верные друзья, люди, всем сердцем преданные партии. Кочубей опасался, что никого из них он больше не увидит. Но впадать в отчаяние он не имел права. Надо сохранить организацию, сберечь людей.

Он был уверен, что старики Тимченко, раненая Вера Давыдовна и ребята перенесут все пытки, но ни одного адреса, ни одной фамилии не выдадут врагам. Но среди арестованных был Анатолий! Поэтому надо ликвидировать все явки, все конспиративные квартиры. Это закон конспирации.

К Кочубею ежедневно приходил Загорный. Борис был той живой цепочкой, которая связывала Григория с внешним миром, с подпольной организацией.

Загорный бегал по Киеву, находил людей, назначал новые места явок, устраивал новые конспиративные квартиры.

Ночью в дом Александра Кузьменко постучался Михаил Демьяненко.

— Наконец-то! — встретили его обрадованные Черепанов и Ткачев. — Ну, что там в Киеве?

Ничего хорошего не мог сообщить им Михаил.

— Я встретился с Шешеней, — сказал Михаил. — Он передал приказ Центра: мне — выехать в Киев, а вам, ребята, пробираться в партизанский отряд.

В маленьком домике на Объезжей улице друзья выработали план вывода людей из Нежина. Решили поездом доехать до Чернигова, забрать там группу молодежи, которая слишком открыто действовала против фашистов, и всем вместе двинуться в село Неданчичи, где находится связной Володя Сарычев. Дальше их уже поведет он.

Ранним утром Александр разбудил Марию Сазоновну:

— Мама, пойдите к Грише Косачу и скажите, что надо срочно уходить из Нежина. И Сергея Серого пусть предупредят. Будем ждать их около черниговского поезда.

Старушка смахнула со щеки слезу и вышла из Дому.

И вот все готово. Мария Сазоновна поставила на скамью три железнодорожных сундучка. Она сама их укладывала. На дно положила по две гранаты, а затем по паре чистого белья, сверху — по кусочку хлеба, махорки. Можно идти.

— Шурик! — всхлипнула женщина и припала к сыну. — Мальчики мои!

Кузьменко обнял старенькую мать, крепко поцеловал ее и вышел из дому. Вслед за ним по одному вышли Ткачев и Черепанов. Каждый шел отдельно, чтобы не привлекать внимания шпиков.

Черепанов все еще был под впечатлением рассказа Михаила Демьяненко о страшном разгроме в Киеве. С ужасом думал он о том, что ждет Веру Давыдовну и парней. Всего две недели назад он видел их всех и даже хотел остаться, чтобы хоть немного помочь им. Но ребята не согласились, чуть ли не силой выпроводили его.

Черепанову теперь кажется, что у Володьки было какое-то предчувствие. Неспроста же он сказал тогда: «Возвращайся, возвращайся, Валя, в Нежин. Я все равно погиб. Меня и Никиту съело подземелье. А ты еще встретишься с Клавой. Поцелуй сестричку…»

Невесел был и Ткачев. Он думал о товарищах, оставшихся в Киеве, о судьбе организации. «Развалился наш Руководящий центр. Славно потрудился он свыше года. Удастся ли товарищам сохранить людей, подполье?»

Только на лице Александра Кузьменко играет улыбка, столь неуместная в этот час. Но и ее можно понять: Александр живо представил, как почувствует себя Кольбах, когда узнает об исчезновении своего нарядчика. Ведь Кольбах так верил своему кроткому, рассудительному нарядчику, считал его человеком, преданным немецким властям. «Кусай себе локти, собака!» — торжествовал Александр. Словно на праздник шел он к партизанам, ибо хуже смерти осточертела ему работа в немецком депо.

Гостеприимный домик Белевичей в Чернигове на улице Котовского, 8,— явка Черепанова. Частенько доводилось Валентину встречаться там с черниговцами, передавать им листовки киевских подпольщиков. Пятнадцатилетняя Оля была ему всегда хорошей помощницей. И теперь она не теряет присутствия духа:

— До Неданчичей надо идти этой тропинкой. Я знаю. Мы ходили пионерским отрядом в поход, — щебетала Оля.

— Ходила в пионерские походы, девочка, а теперь будешь ходить в партизанские, — вздохнул Григорий Косач.

— Разные бывают походы. А мне приходилось на белых в гражданскую ходить. — И Ткачев принялся рассказывать, как в девятнадцатом году прогоняли они с Украины Деникина.

Из Чернигова их вышло 16 человек. Впереди нелегкая дорога, надо пройти 50 километров по зимнему ночному лесу.

Незаметно проходило время. Когда черноту ночи смягчили первые лучи солнца, будущие партизаны увидели железную дорогу. Это был разъезд Нерафа. До Неданчичей осталось 11 километров. Дальше, предупредил Сарычев, группой идти нельзя: здесь шныряют полицаи.