И я понимаю, что ему самому нужно в Москву — кончилось «лекарство». А Марине он сказал, что с этим все покончено… Подхожу к Марине:

— Ты знаешь, мне надо в театр, на утренний спектакль…

А Володе говорю:

— Ты подбросишь меня до трассы?

— Да, конечно.

Марина:

— Но только до трассы?

— Да, только до трассы.

Мы садимся в машину (Сева тоже поехал), и Володя гонит на скорости двести километров, не обращая внимания ни на светофоры, ни на перекрестки…

На Ленинградском проспекте, прямо напротив Первой Градской больницы, машина врезается в троллейбус. Сева ломает руку, у меня — сотрясение мозга. Сам Володя невредим. Подъезжает «скорая». Володя пересаживает нас в машину скорой помощи, а сам на десять минут уезжает на такси. Через десять минут, просветлевший, появляется в больнице — поднимает на ноги всех врачей! Мне делают уколы, Севе вправляют руку. Вскоре вся Москва гудела, что Высоцкий насмерть разбился на своей машине. Начинается дело об аварии… И вот практически в течение одного года — несколько уголовных дел… Одно дело еще не заканчивалось — начиналось другое.

И третьего января (может быть, четвертого или пятого — уже не помню точно) в больнице появляется следователь из Ижевска. Следователь по особо важным делам — полковник Кравец.

Этот следователь решил раздуть громкое дело… В разное время в Ижевске выступали Хазанов, Толкунова, Высоцкий — но проводила их одна группа администраторов. Кравец ухватился за Высоцкого — имя-то одиозное… И дело Высоцкого он решил «дожать» во что бы то ни стало.

Администраторы попались там на махинациях с билетами (люди они были безграмотные и не имевшие никакого отношения к искусству). Следователь даже показывал фотографии не полностью сгоревших билетов… А еще он показал фотографию: на тюремной стене один другому написал… «Вали все на Высоцкого. Ты был пьян. Он тебя вытащит».

Кравец зацепился за показания администраторов, а Володю — и меня уже не слушал. Они говорили, что отдали деньги Высоцкому, — он верил только им. А поскольку это якобы было хищение, то все было очень серьезно…

И вот Кравец вызывает меня из палаты на допрос, Сева звонит Высоцкому (мы с Севой в одной палате). Высоцкий с Вадимом Тумановым появляются через двацать минут. Врываются в комнату, ще идет допрос! Мне Володя говорит:

— Возвращайся в палату!

Кравец:

— Владимир Семенович, что это такое?!

Володя:

— А Вы, вообще, — давайте отсюда! Какое Вы имеете право допрашивать человека в больнице? У Вас что-есть разрешение?

— Нет, но я его получу.

— Вот получите, тогда другое дело.

— А между прочим, Владимир Семенович, у меня есть санкция прокурора допросить и Вас…

— Что?! Да пошел ты…!

На следующий день Кравец снова приходит в больницу, но уже в сопровождении московского человека и с разрешением на допрос в присутствии врача. И в присутствии врача допрашивает меня.

Тогда Высоцкий поехал к начальнику следственного отдела прокуратуры Союза. Через десять минут — звонок в больницу. К телефону подходит московский полковник. Их обоих (его и ижевского следователя) вызывают к этому генералу. И когда их вызвали на ковер за противозаконные действия, то один из них сказал:

— Товарищ генерал! Вы знаете, в больнице Высоцкий козырял Вашим именем… Называя Вашу фамилию, грозил, что сгноит нас.

Чего на самом деле не было… Но они хотели скомпрометировать Высоцкого перед этим начальником, и тот потом его не принял… А помощник сказал Володе:

— Владимир Семенович, Вы вели себя недостойно. Товарищ генерал не сможет Вас принять.

Уезжая в Ижевск, Кравец оставляет еще один материал на Высоцкого — по делу об автомобильной аварии… Естественно, что мы с Севой пишем заявления о том, что никаких претензий к Высоцкому не имеем. Но это не помогло. Более того, Кравец «делает бумагу» о том, что Высоцкий специально разбил машину, чтобы укрыть в больнице свидетеля Янкловича. Свидетеля по делу, ведущемуся в Ижевске. Мы поднимаем на ноги всех своих знакомых, чтобы закрыть это дело… Но уже никто помочь не мог. (Володя одного следователя из Ленинского райотдела даже пригласил вместе с женой, угощал, разговаривал… А дело об аварии, как выяснилось, уже было отправлено на Петровку.)

В общем, всех нас вызывают на Петровку. И я понял, что это неспроста: они хотят что-то с Высоцким сделать… Даже Любимова допрашивали в связи с ижевским делом: получил ли он деньги, выданные Высоцкому по доверенности? Петрович ответил, что, конечно, получил… Была сделана работа на заказ — за нее и были получены деньги.

Дальше. Было ведь еще харьковское дело. Там администраторы как делали? Оплаты у них нет. Брали справку Высоцкого о концертной ставке — девятнадцать рублей, подписывали туда, что у него сольный концерт (как бы три ставки). Получали деньги, а Высоцкому давали на подпись. А он же никогда не смотрел, за что расписывается. Когда выяснилось, что справки поддельные, мы с Володей пошли к адвокату. Он сказал, что ничем не может помочь. Спасло то, что в нотариальной конторе была копия справки Высоцкого. Нотариус подтвердил, что на этой справке нет никаких приписок. И дело не очень коснулось Высоцкого. Когда выяснилось, что справка подделана не им, то дело перешло на администратора.

Тем временем наступает весна. Дело об автомобильной аварии не закрыто, а только по этому делу Высоцкого могут осудить на срок до трех лет. Ижевское дело тоже не закрывается. Более того, окончательно назначена дата суда — требуют присутствия Высоцкого. Телеграфируем в Ижевск, что выехать не можем, все свои показания подтверждаем. Суд вроде бы это принимает. Хотя одного нашего приятеля — Николая Тамразова — все-таки заставили туда приехать. На Высоцкого, видимо, такой санкции не было. Еще в больнице я говорил Кравцу:

— Почему Вы тем людям верите, а Высоцкому не верите? Вы даже имя его всуе не имеете права произносить, а тем более в таком контексте…

— А я считаю, что могу.

— А вот народ так не считает.

— Я не знаю, что считает народ, а я в «мерседесах» не езжу.

Суд в Ижевске заканчивается. Мне выносят частное определение, а Высоцкий должен выплатить две с половиной тысячи рублей, якобы, незаконно полученных.

Вот такая ситуация складывается к лету 1980 года… Обе машины разбиты, ездить не на чем. В это время — ссора с Мариной из-за его болезни. Все сплелось в один клубок. Да еще обострение болезни…

Володя и сам понимал, что погибает. В первый раз, когда он обратился ко мне с просьбой достать наркотик, я ничего не знал об этой болезни. Володя говорит:

— Дядя болеет. Рак. А ты знаешь, сколько дают — ему не хватает…

А я — администратор Таганки, много разных людей крутилось вокруг. В том числе и врачи. Раз Володя попросил, я же не мог отказать. Я спросил, врачи как-то странно на меня посмотрели… Потом, когда я разобрался, в чем дело, — стал кое-что читать, стал советоваться со специалистами… И качал понимать, что это катастрофа. Однажды я спросил его:

— Володя, ты понимаешь, к чему это может привести?

— Да, я знаю. Но мне это помогает работать.

А я вижу, что он почти не спит, спит не больше двух часов в сутки. Либо у него поздний концерт, либо он всю ночь пишет, либо доводит себя до какого-то ненормального нервного напряжения. То есть, я вижу, что он буквально сгорает…

А Володя мне доказывает, что это только для поддержки, что у него нарушен биологический цикл… Водка выбивает его из колеи, а он должен быть постоянно в форме (якобы, водка раньше помогала). В его творчестве появляются темы болезни, смерти… Помню, он мне говорил:

— Вот ты не был на Западе, а там все творческие люди это делают. Это ведь стимулирует творчество. Я же не злоупотребляю, а только для поддержания формы…

Но очень скоро он перестал контролировать себя… Мы с Севой едем к врачам, все им рассказываем. Врачи говорят: если все это так, то Высоцкому остается два месяца жизни. Мы говорим ему об этом.

— Володя, ты же убиваешь себя!