Но тогда — в шестидесятые годы — он очень легко сходился с людьми. Правда, мог и без этого обходиться, бывало, ему просто хотелось посидеть дома, поболтать о какой-нибудь ерунде… Но на общение всегда шел очень охотно.

Я прочитала у Виктора Шкловского о том, что Лев Толстой был не слишком верным другом, менял друзей. Но это надо точно и правильно понимать… Это можно отнести и к Володе. Стоит вспомнить и Гумилева: «Только змеи сбрасывают кожу. Мы меняем души — не тела».

Это не значит, что человек предает самого себя, это значит, что человек растет, развивается. И меняет его не седина в волосах, а душевная седина — в смысле мудрости. При этом он перерастает самого себя.

Да, Володя удалялся от каких-то прежних друзей, но никогда не уходил не по-хорошему. О своих друзьях плохо иногда говорил и говорил заочно. О женщинах — никогда, о друзьях — бывало… Ругал, обижался. Но то же самое мог сказать им в глаза. И как быстро возникала обида, также быстро она проходила. Володя был очень отходчивым.

Он себя перерастал, а не их. Я думаю, что когда Володя стал совсем другим, чем в школе-студии, он все равно чувствовал родство, встречая студийных ребят. Не подыгрывая, не пытаясь общаться на одних воспоминаниях. Он вырастал, он уходил куда-то далеко. Но уходил не «от», а именно «куда-то». И все свое прошлое тащил с собой: и то, про которое рассказывал, и то, про которое не рассказывал.

А друзья менялись, конечно. В то время, когда мы только познакомились, казалось, что у него никогда не будет более близких друзей, чем компания Левы Кочаряна, куда входили и Володины одноклассники — Володя Акимов, Гарик Кохановский. Через некоторое время я познакомилась с Жорой Епифанцевым и с кругом Володиных студийных друзей. И был какой-то период, когда он чаще видел студийных, чем Левиных… Сейчас все склонны несколько переоценивать Володину дружбу с Андреем Тарковским и Васей Шукшиным, людьми, которые тоже стали великими. Но такой близкой, каждодневной, легкой, развеселой дружбы, как с Гариком Кохановским, или Толяном Утевским, или с Геной Яловичем, с Андреем и Васей у него не было. Во-первых, разница в возрасте. Во-вторых, разница в профессиях… И у них был свой круг близкого общения. Хотя и Андрей, и Вася очень хорошо к нему относились, что говорить… Но близости и простоты отношений не было. И не был Володя им необходим как актер… Но это их право как режиссеров. А вот для Гены Полоки он был актер. Что бы Гена делал в «Интервенции» без Володи, я не знаю…

А с кем из актеров Театра на Таганке общался, дружил Высоцкий?

Таганский круг на какое-то время оттеснил все остальное. Коля Губенко ночевал у нас, на паршивом железном диване… И Валера Золотухин с Ниной Шацкой приходили… Но это чуть позже. А когда Володя только пришел в театр, он был очень дружен с Эдиком Аратюняном, Борисом Буткеевым и с Эдиком Кошманом. Вот такая была компания… Но она существовала недолго. Не то чтобы Володя их вдруг запрезирал, нет. Но он сознательно себя сдерживал. Все-таки они были пьющие ребята. Зину Славину любил, боялся за нее. Боялся, что Зину могут обидеть. Все мечтал для нее какой-то необыкновенный спектакль поставить. К Пушкареву он очень нежно относился, очень. Но потом как-то очень быстро жизнь их развела. Не обида, а жизнь…

А вот обидел его тогда Арчик, Артур Сергеевич Макаров, обидел с самой хорошей целью. И Володя потом эту цель понял. Артур сказал: «Если ты не остановишься, то потом будешь у ВТО полтинники на опохмелку сшибать». Володя несколько раз возвращался к этому: «Да, я понимаю… Меня нужно было чем-то задеть». Он понял, и Арчик был друг…

А исчезновения с друзьями? Уходы в пике? Можно ли об этом говорить?

Я думаю, нужно об этом сказать. Если уж говорить, то говорить по возможности обо всем. Исчезал. Иногда на два дня, иногда на три… Я как-то внутренне чувствовала его биологический ритм… Чувствовала даже, когда он начинает обратный путь. Бывало так, что я шла открывать дверь, когда он только начинал подниматься по лестнице. К окну подходила, когда он шел по противоположной стороне улицы. Он возвращался…

Когда Володя пропадал, то первое, чего я всегда боялась, — попал под машину, «в пьяной драке налетел на чей-то нож»… И конечно, я боялась милицейских протоколов. Все мы «причокнутые» боязнью милиции, мне это казалось очень страшным.

Боялась ли я, что Володя ходил к женщинам? Нет. У меня и тени этой мысли не было. Боялась ли я, что он может уйти навсегда? Я этого начинала бояться, когда он возвращался. Вот тогда я боялась, что он сейчас скажет: всё!

Конечно, я мечтала, что Володя вылечится — и этих исчезновений больше не будет. Тогда я свято верила, что стоит только обратиться к врачам, и они сейчас же вылечат… И обращались. В 1964 году, в мае, Семен Владимирович помог устроить Володю на лечение. Тогда это не очень помогло. В 65-м Юрий Петрович убедил… И я не сомневалась, что это поможет. И помогло.

У меня даже было такое смещение в памяти: годы, в которые Володя пил, — этого времени было очень немного, и время, когда Володя вообще не пил, — это было очень долго, это была целая жизнь. Если теперь посмотреть, то получается как раз наоборот…

А потом, когда пришел конец всему, я сразу поняла, что надо уйти. Просто надо было и с силами собраться, и сориентироваться… Кроме всего прочего, еще и — куда уходить? Как сказать родителям? Как сказать знакомым? Это же был ужас!.. Я не просто должна была им сказать, что буду жить одна, без мужа. Он уже был Высоцким, его же уже все любили… Я должна была у всех его отнять. Но если бы я знала раньше, я бы ушла раньше. Мы ведь действительно с Володей по-хорошему расстались… У нас не было никаких выяснений, объяснений, ссор. А потом подошел срок развода в суде. Я лежала в больнице, но врач разрешил поехать — я чувствовала себя уже неплохо. Приехали в суд. Через пять минут развелись… И Володя позвал меня в квартиру Нины Максимовны. И я пошла. Володя пел, долго пел, чуть на спектакль не опоздал. А Нина Максимовна слышала, что он поет, и ждала на лестнице… Потом уже позвонила, потому что поняла — он может опоздать на спектакль.

Когда я ехала из больницы в суд, мне казалось, что это такие пустяки, что это так легко, что это уже отсохло… Если бы я сразу вернулась в больницу, так бы оно и было…

Это февраль семидесятого года.

Дина Калиновская рассказала мне, что Высоцкий заезжал к вам, пел для ребят…

Да, он приезжал к нам. Когда подолгу бывал в Москве, всегда находил время. Почему-то особенно хорошо получалось под Новый год. Тогда в Москве было много шикарных немецких елочных игрушек. Были и игрушки из шоколада, в цветной фольге, на веревочках, чтобы можно было вешать на елку. Зверушки, гномики… Светлый-светлый молочный шоколад — что-то божественное. Конечно, их довольно быстро съедали…

Я помню, что мы вместе — это было еще на старой квартире — смотрели по телевизору передачу Пескова «В мире животных». Вся передача была про волков… Это не значит, что там были кадры, когда волков уничтожают с вертолетов. А Володя рассказал, что был такой киносюжет. Еще он сказал, что написал вторую песню про волков. То есть он иногда и о работе говорил, но очень мало. А я не то чтобы не спрашивала, я старалась отгородиться, я даже «Гамлета» не видела. Он однажды заставил меня поехать на «Вишневый сад». Мне это тяжело далось, я правильно делала, что не ходила на спектакли. Жить-то надо…

Последняя встреча — на Малой Грузинской?

Нет, это была не последняя встреча. Но такая встреча была. Володя тогда беспокоился, как дети будут поступать в институты… Аркаша уже перешел в 10-й класс, Никита в 9-й. И Володя позвал меня к себе на Малую Грузинскую. Я там была один-единственный раз. А до этого Володя встретился с ребятами, и что-то его беспокоило. Все, что он мне тогда сказал, можно уложить в одно предложение: куда бы ребята ни захотели поступить, хоть в Литинститут или в Военную академию, куда угодно, он это сделает. Но ему хотелось тогда, чтобы Аркаша пошел в геологический, а Никита — в институт военных переводчиков. Еще его беспокоило, какие у них друзья… Не пьют ли они? Нет ли у них каких-то рискованных связей? Я с ним немножко невпопад общалась: его беспокоили дети, а я только о нем думала. И ничего умного и связного про ребят ему не сказала.