Для чего так кричал Высоцкий?! Чтобы его любили? Для чего Высоцкий так рвал горло? Чтобы его издали? Так вот, мы его издали!.. Чтобы его разрешили? Вот его разрешили!.. Чтобы ему памятник поставили? Вот четыре памятника в Москве стоят! Один другого краше… А он для этого орал?! Он этого от нас хотел?! Он хотел, чтобы его напечатали для того, чтобы его не просто слышали, не только «ловили кайф» от запредельного темперамента, а чтобы мы вгляделись в его стихи глазами.

А друзья детства — кто? Это мы! Это мы поставили ему памятники. Это с нами перетерлась нить.

Нужно время… Как говорил Чуковский, в России нужно долго жить. А у меня вначале было страшное нетерпение. Хотелось, чтобы было подробное изучение стихов и песен, чтобы была «Энциклопедия Высоцкого». Я рвалась в школы, чтобы рассказать о Высоцком, — пока другие не успели рассказать о нем неправильно. Рано… Нужно время и терпение.

Музей — это естественная и благородная память о прошлом. И когда музей делают профессионалы, они учитывают, что музеи существуют уже пару столетий, что это структуры очень емкие. Они не для тех, кто их делает, и не для того, кого музей увековечивает… Музей делается для того, чтобы продолжалось движение информации потому каналу, по которому когда-то к нам пришла живая сила поэтического слова.

А получилось, что мы делали музей для Высоцкого… Ты хотел быть изданным? — на тебе много изданий! Ты хотел, чтобы тебя помнили, чтобы тебя везде пускали?! — вот мы тебя помним, мы тебя везде пускаем…

Сказать, что вообще ничего не было создано, нельзя. Людям хотелось свободного, клубного общения и не только по поводу Высоцкого. И за восемь лет люди этот клуб для себя создали. Это был их дом — некоторые там просто жили… А кроме того, они там зарабатывали деньги, искренне помня про себя, что их молодость прошла в бескорыстном накоплении материалов о Высоцком… Ведь когда-то они тратили почти всю свою зарплату на приобретение записей, фотографий, зарубежных дисков — а это требовало больших денег… И они отказывали себе во многом. Они собирали, старались, чтобы все это было при них, — оно при них и осталось… Ведь никто из «бескорыстных» коллекционеров в дар музею ничего не отдал! А пополнялись фонды музея за счет копий, оригиналы они оставляли при себе. Из этих копий и составлялись экспозиции…

В общем, это была такая своеобразная форма жизни… Но где же тут Высоцкий?! Он разве этого хотел? Больше всего ему хотелось, чтобы любили поэзию. Чтобы люди были добрыми, умными и сильными. Чтобы не любили насилье и бессилье… Чтобы не заглядывали в письма через плечо… Чтобы слухи по углам не разносили.

В ситуации с Володей было чувство высокого единства, чувство приобщения к народу. Чувство, что этот народ есть и что мы тоже этот народ. Это чувство так обнаженно и торжественно явилось 28 июля 1980 года в день прощания с Володей. Чистое, истинное и искреннее… И очевидно, хотелось остаться на этой высоте, хотелось продлить это ощущение… И мы взялись за музей, за то, что не могли, не умели делать.

Ужасно не люблю формулировку Евтушенко о том, что поэт в России — больше, чем поэт… Что может быть больше, чем поэт? Пророк?! Но все известные пророки — и есть поэты. А мы разучились верить в пророков… Так искренне все собирали его тексты — переписывали и перепечатывали, и несли в Театр на Таганке. А надо было перед тем, как нести, — прочитать, понять, услышать то, что Высоцкий нам говорил.

Почему Володя не пел гениальное стихотворение «Мой Гамлет»? Он что, мелодию не мог придумать? Да ведь он не просто восхищался этой ролью, он много думал над этим могучим явлением мирового репертуара, — он страшно много думал над этим.

Что такое «крылья плоти» в применении к поэту Высоцкому?! Это его голос, который оказывал на нас такое мистическое воздействие. И он от этих крыльев плоти отказался, — и не стал петь эту вещь, чтобы услышали и поняли слова! Чтобы не затуманилось содержание, чтобы мы задумались над вечным вопросом: быть или не быть, «как над неразрешимою дилеммой».

Мы любили Высоцкого, знали и любили, но не думали над тем — быть или не быть…

Я прежде всех восхищалась Высоцким, с самого начала, в шестидесятых. Да, гений! «Ты, Моцарт, Бог, ты сам того не знаешь…». Я знала, что гений, и — ничего не понимала! Сейчас, когда я читаю его стихи, я начинаю что-то понимать. Потому что я не просто стала старше на тридцать лет, а потому что я стала старше на восемьсот Володиных стихотворений. До меня страшно долго доходит то, чему я была свидетелем, когда мне было 23 года. А тогда я ничего не понимала — я была счастлива! Наверное, так и нужно… Быть счастливой и не анализировать!

Музей начался на волне дружбы, доброжелательности друг к другу, на волне еженедельных собраний любителей Высоцкого… На фоне почти горячечных мечтаний о том, что будет музей… И вот начался музей, были выставки, мы всем рассказывали о Володе… И было много тех, кому это было интересно. А потом их становилось все меньше и меньше. В музее что-то делалось. Приносили вырезки из газет, алфавитные списки стихов, каталоги из разных городов… А что такое каталог стихов и песен, которые ты не читал и не знаешь?! А настоящие коллекционеры шли в музей, чтобы пополнить свои коллекции, — в основном, за счет друг друга, потому что оригиналов в музее тогда не было.

Что-то было в театре, например фотографии Высоцкого в различных ролях… Первое время это был дефицит, и люди на это набрасывались. Сейчас этих фотографий — мешки. И никто из коллекционеров этим уже не интересуется. В общем, это был не музей, а клуб частных коллекционеров. Клуб людей, которые были верны своему делу, своему хобби. И это хобби еще оплачивалось из бюджета… Я не хочу сказать, что это были плохие люди, просто они не имели представления о том, что такое музей и как его нужно делать. Людей со специальным образованием практически не было… Это было хорошо, приятно… Это было место, куда можно прийти одному или с друзьями, приехать из другого города и переночевать где-нибудь в коридоре или на лестнице… Романтично, как в семидесятые годы у Театра на Таганке.

Я даже слышала разговоры о том, что в музее так же хорошо, как на Большом Каретном… Не так. На Большом Каретном было творчество… Там были не просто люди, которые собрались, чтобы выпить и закусить, — там было общение и творчество. Писал прозу Артур Макаров, готовился к съемкам фильма Лева Кочарян, готовился к защите диссертации Толя Угевский. Это были профессионалы, они не давали друг другу опуститься ниже определенного уровня, поддерживали друг друга. Сколько лет Володя Акимов готовился поступать во ВГИК?! А его ведь могли посадить за тунеядство… И он поступил! Помог Большой Каретный… Там была высокая этическая планка, этическая установка на реализацию себя в творчестве.

В музее теплая атмосфера была, но к чему она привела? Люди стали стыдиться приходить в музей Высоцкого… И тогда директором музея стал Никита, наш с Володей сын.

Сказать сейчас, что преодолен этап клуба коллекционеров, что музей стал профессиональным, конечно, нельзя. Но изменения, которые произошли, — необратимы! Уничтожить музей сейчас можно, но сделать из него клуб по интересам — уже невозможно. А трудности колоссальные! Когда в 1989 году музей создавали, планов было громадье. Но ни один из них точно не сформулировали и не зафиксировали на бумаге. А денег тогда было больше, и у государства, и у города Москвы. Кроме того, просто приходили люди, которые давали деньги. Со всего Союза приезжали, дарили музею магнитофоны, телевизоры, ковры…

Сейчас основной источник пополнения музейных фондов и активов — это семейные коллекции Высоцких. И прежде всего, это архив Нины Максимовны Высоцкой… Она архивист-профессионал самого высокого уровня. Она сумела сберечь очень много единиц хранения, как говорят в музеях. Детские письма, школьные тетради, студенческие конспекты, автографы ранних стихотворений, редкие фотографии. Воспоминания Нины Максимовны очень точны, очень детальны и хронологически привязаны к датам.