Внутриполитические отношения по-прежнему были обострены: Петэн, который все еще пользовался большим авторитетом, и Вейган не хотят продолжать борьбу. Лебрен потребовал от Рейно претворения в жизнь предложения Шотана, с которым согласилось большинство совета министров. Рейно заявил, что он не согласен дезавуировать самого себя. Лебрен попросил назвать кого-нибудь, кто бы заменил Рейно.

– Рейно, – ответили мы.

Однако Рейно упорно отказывался обратиться к Германии.

– Тогда кто же? – спросил президент.

– Это ваше дело. И оно не составит для вас трудностей, – сказал Рейно. – Маршал Петэн заявил мне сегодня утром, что состав его правительства у него в кармане.

На этом мы удалились.

В зале ожидания собрались многочисленные политические деятели. Видимо, это были ожидавшие представления министры. Среди них я заметил адмирала Дарлана, одетого в повседневную форму. Вспомнив о беседе, состоявшейся с ним накануне, я направился к нему с протянутой рукой:

– Итак, адмирал, Вы готовите отъезд правительства?

– Нет, – ответил он мне, – правительство, которое уезжает, никогда не возвращается.

Этот адмирал умел плавать.

В ночь с 16-го на 17-е маршал Петэн вручил президенту республики свой список членов правительства, в который, видимо, был включен Поль Фор. С нами не советовались по поводу назначения маршала, поэтому мы не могли выступать против него. Петэн обратился с призывом к Вейгану и Дарлану войти в правительство. Лаваль, которому был предложен портфель министра юстиции, будто бы потребовал должность министра иностранных дел, в чем ему было отказано. Как говорят, он удалился вместе с Маркэ.

В понедельник, 17-го, маршал обратился с прокламацией, в текст которой ему между прочим, пришлось внести поправку. В одной фразе вначале говорилось: «Нужно сложить оружие». Сказать так – означало проявить огромную поспешность, ибо никакого перемирия пока еще не было подписано. В каком же положении мы очутились бы в глазах вражеской Германии! Фраза была изменена: «Нужно попытаться сложить оружие». Какую огромную цену пришлось уплатить Франции за подлость, за стремление как можно скорее от всего отказаться!

В тот же день произошел инцидент с арестом Манделя и генерала Бюрера. Я уже упоминал о нем вскользь в начале этой главы, теперь же расскажу о нем подробнее. Я вставал из-за стола вместе со своими сотрудниками, когда появился один из работников секретариата Манделя. Он был очень взволнован.

– Только что арестовали моего начальника, – сказал он, – Мандель заканчивал свой завтрак в ресторане «Тощий каплун», когда явился жандармский офицер и предложил министру следовать за ним. Манделю не разрешили закончить еду. Ему позволили лишь уплатить по счету. Куда его увели – неизвестно.

Мой долг, совершенно очевидно, был найти своего коллегу. Я бросился на поиски, оказавшиеся, однако, тщетными. К концу дня Мандель явился в кабинет председателя палаты депутатов как обычно с совершенно невозмутимым видом и рассказал мне о случившейся с ним истории. Мандель потребовал, чтобы его отвели к маршалу, ставшему теперь главой правительства. Его ввели в кабинет.

– Зачем вы приказали арестовать меня? – спросил он Петэна.

Ответ:

– Потому что сегодня утром в правительственной почте оказалось письмо, извещавшее о вашем намерении убить нас – Вейгана и меня.

– Вы прочтете еще множество подобных писем, – возразил Мандель (я воспроизвожу его рассказ дословно, с тщательностью, которой заслуживают все, и в особенности люди, которых сегодня нет в живых).

Маршал признал, что произошла ошибка. Он заявил о своей готовности подтвердить ее письменно и тотчас же написал письмо. Однако, поскольку в письме выражались лишь сожаления, Мандель потребовал формальных извинений. Они были ему даны в письме следующего содержания:

«Управлением контрразведки был получен донос, в котором сообщалось, что по наущению г-на Манделя и генерала Бюрера будто бы создан склад оружия с целью проведения операции против Правительства. На этом основании я отдал приказ об аресте этих господ. Я пришел к убеждению в том, что этот донос ни на чем не основывался и носил характер провокационного маневра. Я приношу свои извинения по этому поводу и горячо желаю, чтобы эта печальная история не имела бы никаких иных последствий».

Решительно, душа несгибаемого Клемансо возрождалась в теле его бывшего помощника.

Для меня национальная трагедия усложнялась трагедией местной. В тот же понедельник, 17-го, когда правительство Петэна приступило к выполнению своих обязанностей, немцы подошли к Вильфраншу на Соне, то есть они находились у ворот Лиона. Макон уже не отвечал на телефонные вызовы. Об этом мне сообщил мой префект Эмиль Боллаэрт, служивший у меня помощником, когда я был премьер-министром.

В ночь с понедельника 17-го на вторник 18-го, в половине первого, Болаэрт вызвал меня к телефону.

– Лион собираются бомбить, а армейские власти не предусмотрели никаких эффективных мер для его обороны. Здесь, как и повсюду – в Арденнах, на подступах к Парижу, – инженеры и техники, которые вскоре заняли столь жесткую позицию по отношению к депутатам парламента, ничего не подготовили; в Лионе не оказалось ни боевой техники, ни воинских соединений. Армия окружила себя атмосферой секретности. Прикрываясь ею, она ничего не сделала. По приказу командующего альпийской армией ведется подготовка к взрыву мостов через Рону. Осуществление этого приказа стало бы настоящим бедствием для города, значительная часть которого расположена на полуострове. Необходимо во что бы то ни стало добиться того, чтобы Лион, население которого не эвакуировано, был объявлен открытым городом. Генерал Артунг, комендант Лиона, не возражает против этого предложения, ибо город не сможет сопротивляться больше часа, заявил мне Болаэрт, один из самых храбрых офицеров первой мировой войны.

В гарнизоне Лиона было около трех тысяч солдат, главным образом негров, которые, кстати говоря, позднее героически сражались на его северных подступах.

Пришлось отправиться глубокой ночью на поиски военного, министра или председателя совета министров. Я дал себе слово убрать из своего рассказа всю ненужную патетику. Грубые факты сами говорят за себя. Можно ли, однако, без волнения представить себе душевное состояние человека, которому в то время, когда вся страна находится на грани катастрофы, когда ее предают врагу, становится известным, что над его родным городом, которым он управлял вот уже тридцать пять лет, нависла беда. В военном министерстве, как и в совете министров, не было ни одного дежурного. Ни один отдел не работал, не горела ни одна лампа. Здание охраняли несколько человек – сонный лейтенант, старший сержант, два солдата и два жандарма-гвардейца. Самое живое, что было на этом кладбище – два бюста (возможно, бюсты маршалов). Впечатление такое, будто страна погибла, что ее уже нет в живых. Роберт Эскарпит, старший сержант, которого я встретил, оказался воспитанником высшего педагогического училища. Позднее в газете «Аксьон» от 6 июля 1945 г. он опубликовал свои воспоминания об этой ужасной ночи. Это он принес генералу Гуро известие о перемирии и видел, как генерал заплакал.

– Вам стыдно, – сказал он мне. – Мне тоже.

Один из солдат гвардии, как оказалось, знал меня. Он видел меня у себя на родине, в Ла-Бреде, когда я приезжал туда, чтобы принять участие в церемонии в честь Монтескье. Новое осложнение: воздушная тревога. Меня втолкнули в неосвещенный подвал, а мой помощник Фриоль в это время тщетно пытался узнать адрес маршала Петэна. Наконец через министра Бодуэна мы выяснили, где живет маршал. Мы понеслись туда в сопровождении маленького солдата из Ла-Бреда, который показывал нам дорогу. Наша машина упорно шла к цели, несмотря на категорические требования отрядов «пассивной обороны», провожавших нас свистками. Нас встретили гг. Амбер и Фонро. Разбудили маршала. Он принял меня в постели и дал согласие на то, чтобы Лион был провозглашен открытым городом.