— Мама, дедушка не был командиром королевской гвардии, он только надеялся им стать, ему это вроде бы обещали.

— Ну и что? — спросила мать, одновременно задетая и взволнованная. — Какая разница? Разве мало того, что ему обещали? Боже мой, мне этого достаточно.

Надменное мясистое лицо блестело от пота, по тому, как беспощадно затягивала она в корсет свое грузное тело, выпиравшее подушками, можно было заключить, насколько она недовольна всем: поведением Люси в той же мере, как и современным общественным развитием. Мать Люси, чью жизнь в последние годы всецело заполнили грампластинки и сладости, разжиревшая от упоительной праздности, раз и навсегда укрылась в уютный ларчик своего прошлого и вставала на дыбы, едва заслышав выражение: «в наши дни».

— Так мы идем, мама? — спросила Люси.

— Да, идем.

Увидев даму в белом, грузно сходившую по каменным ступеням, полицейский взял под козырек, а при виде Люси пожал плечами, выражая сожаление: я, мол, тут ни причем, я только выполняю приказ. Гуськом двинулись они по круто сбегавшей вниз улице, впереди — гневная мама, белый фрегат, пустившийся в карательную экспедицию;за ней — молодой полицейский; шествие замыкала Люси, не оставлявшая попыток побольше узнать о том, что произошло или все еще происходит в пекарне, однако полицейский ссылался только на данный ему приказ, который он выставлял, словно плакат.

— Мне приказано отвести вас в пекарню Псатаса.

В пекарню Теодориса Псатаса легче было попасть через двор, чем через вход с улицы, где вошедший терялся в путанице темных извилистых коридоров; поэтому Люси обогнала своих спутников и первая вошла в тенистый двор. К стенам были приставлены стеллажи для противней и прогибавшихся, обсыпанных мукой лотков, на которых остывал свежевыпеченный хлеб. Заржавевшая тележка, торчащие тут и там шатуны, глиняные кувшины с застоявшейся водой, отслуживший вытяжной колпак печи, кучки обгоревших кирпичей — вот что открывалось глазам во дворе, через который они шли сейчас втроем.

— Сюда, вниз по ступенькам, — сказал полицейский.

— Я знаю, — ответила Люси, — мне тут все знакомо.

Клейкие ступеньки, покрытые серо — белой массой, как все ступеньки, ведущие в пекарню, на цементном полу такое же грязное, тестообразное покрытие, которое не смести никакой метлой, а можно разве что соскрести мастерком. Перед фронтом печей стояли пекари в белых, обсыпанных мукой нижних рубашках и в липких фартуках: мастер Псатас, запуганный и какой-то скрюченный; подмастерье Семни с напомаженными волосами, как всегда, грызущий семечки; и Стратис, вислогубый паренек, чей восхищенный взгляд был прикован к Семни. Напротив них, на высоком табурете, сидел в расстегнутом белом халате полицейский комиссар, рядом с ним его помощник, держа наготове огрызок карандаша и раскрытый блокнот.

Статичность картины, молчание действующих лиц, их терпеливая сосредоточенность — все говорило о том, что присутствующие уже выяснили отношения, во всяком случае, сыграли свою игру и ждут теперь появления человека, от которого зависит окончательный исход дела.

Люси вошла первая, но прежде чем она успела поздороваться с рабочими — а те, каждый по-своему, дали ей понять, как они рады встрече, — ее мамаша протиснулась вперед, заняла позицию в центре, между враждующими сторонами, являя собой немой вопрос; она пристально всматривалась в лица присутствующих: кто, кто из вас здесь главный? И полагая, что право на главенство может дать только возраст, обратилась к мастеру Псатасу:

— Я пришла сюда лишь затем, чтобы сказать вам раз и навсегда: я не одобряю того, что Люси у вас бывает, я не могу ей этого запретить, но я этого не одобряю. Помолчите! Я предупреждала свою дочь, я давно указывала ей на возможные последствия. Надеюсь, вы способны понять, на кого ложится ответственность.

Вначале мастер Псатас не нашелся что ответить, потом он все-таки хотел что-то сказать, правда с разрешения комиссара; тот, не обращая внимания на пекаря, слез с табурета, представился матери Люси и не только дал ей понять, что последнее слово здесь за ним, но и не скрыл причин, которые привели сюда его и его спутников. Власти долгое время были в недоумении, каким образом заключенные городской тюрьмы получают известия с воли и кое-какие инструменты, могущие служить лишь одной-единственной цели; комиссар и его люди пошли по следу, и след этот привел их сюда, в эту пекарню. Поскольку мастер Псатас — по праву или не по праву — пользовался доверием властей, ему было разрешено поставлять хлеб в тюрьму; в хлеб и запекались письма и инструменты, это комиссару удалось доказать.

Толстая женщина взглянула на Люси испуганно и с каким-то печальным торжеством: вот видишь, не зря я давала тебе советы, я была права, предостерегая тебя.

Это скорбное торжество взяло верх над недоверием и возмущением, и теперь, когда подтвердилась ее правота — словно ей только того и надо было, — она уже готова была подняться по скользким ступенькам и выйти во двор; по тем временем Люси подошла к пекарям, шепотом приветствовала каждого из них и стала в центре группы, так, будто опа, несомненно, с ними заодно и готова вынести все, что уготовано им.

— Пойдем, Люси, — сказала госпожа Беербаум и, обратившись к комиссару, добавила: — Надеюсь, вы не думаете, что моя дочь может понадобиться следствию, даже если ее и занесло сюда по случайности?

Комиссар успокоил ее: сейчас, сейчас, только несколько общих вопросов, и то лишь для формы.

— Вы студентка? — спросил он Люси.

— Да.

— Изучаете биологию?

— Биологию и химию.

— И в каникулы время от времени работали здесь подсобницей?

— Да.

— При вашем телосложении?

— Да.

— Позвольте спросить, какую вы здесь выполняли работу?

— Подсобную, главным образом.

— Вы работали бесплатно?

— Да.

— Давно ли вы знаете Псатаса?

— С двенадцати лет.

— А остальных?

— С тех пор, как стала здесь работать.

— Что заставило вас здесь работать?

— Я хотела кое-что узнать.

— О чем?

— О работе: какие желания человека она удовлетворяет и какие оставляет неудовлетворенными.

— И вы довольны своим экспериментом?

— Нет.

— Разве ваша учеба оставляет вам время для подобных опытов?

— Эти опыты оправдывают мою учебу, — ответила Люси.

Комиссар кивнул, но не потому, что был согласен с этим ответом, а потому, что, по-видимому, его ждал, этот ответ явно прибавлял последний штрих к портрету Люси, который нарисовал себе комиссар.

— Когда люди работают бок о бок, они кое-что друг за другом замечают. Вы знали, что хлеб из этой пекарни доставляется в тюрьму?

— Да.

— Вы также знали, что вместе с хлебом туда доставлялось и кое-что еще, например письма, инструменты?

— Да, — сказала Люси, — да, я это знала.

Комиссар снова кивнул, как будто ждал и этого заявления, и собирался задать следующий вопрос, но тут стоявшая у выхода мать Люси выпалила, задыхаясь от негодования.

— Что ты такое говоришь, Люси, это же неправда, Люси, ты сейчас же возьмешь свои слова обратно. — И, обратившись к комиссару: — Не верьте этому, прошу вас.

Комиссар успокаивающе помахал рукой и словно бы вскользь спросил Люси:

— И вы присутствовали при том, как записки и инструменты запекались в хлеб?

— Да.

— И вы, быть может, еще помогали при этом?

— Да, я помогала.

— Какие причины побуждали вас к этому?

Люси молчала, и комиссар холодно спросил:

— Личные причины? Или общие? А может быть, вы исполняли чьи-то указания?

— У меня были причины общего характера, — тихо сказала Люси, в то время как ее мать, остолбенев от изумления, с едва слышным чмокающим звуком хватала ртом воздух.

— Готовы ли вы назвать нам эти причины? — спросил комиссар.

— Они вытекают из моих убеждений.

— А именно?

Мастер Псатас повернулся к Люси, взгляд его выражал страх и восхищение.

— Именно? — переспросил комиссар.