Люси поднялась, подошла к двери, к окну, снова к двери. Она долго стояла у стены, пытаясь расшифровать инициалы, знаки, нацарапанные на штукатурке; покрытые несколькими слоями высохшей побелки, они стерлись и были почти неразборчивы. Юноша на нарах застонал. Люси открыла дверь и стала прислушиваться к звукам, долетавшим из конца коридора; далеко внизу, где стояла железная бочка для воды, виден был свет, падавший из комнаты, до Люси донесся стук пишущей машинки. Тут она услышала голос Никоса; он звал ее и знаками просил закрыть дверь.
— Только не это, — сказал он, — не вздумай удрать, нее равно далеко не уйдешь.
Люси не села к нему на нары, как он хотел, а устроилась напротив него, на столе, свесив ноги и упершись руками в край стола. Никос больше не ложился, с трудом удерживаясь в сидячем положении, он не сводил глаз с Люси, словно сторожил ее, и так они сидели до тех пор, пока не привели Алексиса.
Сначала они услышали, как по коридору волокут что-то тяжелое, за дверью раздались недовольные голоса. Двое в портупеях, с двух сторон держа под мышки Алексиса, который провис между ними, уронив голову на грудь, втащили его в комнату и бросили на нары; Никос поспешно отодвинулся к изголовью.
Следом за людьми в форме появились еще двое: грустный усталый мужчина в штатском и молодой человек, не старше Никоса и такой же бледный. Штатский, в белом воротничке не первой свежести, с плохо выбритым двойным подбородком, войдя, поклонился Люси — отнюдь не иронически, скорее как-то казенно. Люси спрыгнула со стола и невольно метнулась к нарам, где люди в форме силой заставляли Алексиса сидеть прямо, подняв голову; они тихо, отрывисто приказывали ему слушать, что будет говорить штатский. Люси всплеснула руками; надо что-то сделать, но что можно сделать в такой момент, она и сама не знала. Штатский успокоительно помахал рукой: это пройдет, сейчас пройдет; он попросил ее опять подойти к столу и сам остановился возле нее. Перед глазами у нее были двое мужчин на парах. Люси была вынуждена смотреть на них все то время, пока с ней говорил штатский. Тот деловитым тоном осведомился у Люси, знает ли ее отец, где она сейчас находится. Когда она нерешительно пожала плечами, штатский спокойно сообщил: несколько минут тому назад его об этом известили. Он не стал задерживаться на ее паспортных данных, только хотел услышать подтверждение, что Люси студентка, изучающая биологию и химию, а затем стал задавать ей лаконичные вопросы, ответам не удивлялся. Да, она знала, что это нелегальная заводская газета; да, она написала множество статей; да, она сознавала, что это дезорганизует работу на заводе, но для нее важнее было улучшение условий труда; да, она участвовала в редакционных совещаниях; да, связь наладили ее друзья.
Она признавала, подтверждала; перед лицом тех двоих на нарах Люси не делала никаких попыток увернуться от прямого ответа или что-то выиграть, напустив туману; наоборот, казалось, своими четкими ответами она стремится сократить процедуру допроса. Ей не всегда было легко понять вопросы штатского, нарочито безразличные, произносимые скороговоркой; она неотрывно смотрела на своих товарищей, которые слушали ее, превозмогая боль; даже Алексис поднял голову и сквозь оцепенение глядел на нее затекшими глазами. Тут уж не надо было доказывать, что между нею и этими людьми существует связь. После «спецобработки» они непрестанно шевелили губами, создавалось впечатление, будто они про себя комментируют ответы Люси.
Да, она тоже распространяла заводскую газету и в дождь, пока рабочие дожидались, когда им откроют ворота. От Люси не укрылось, каких усилий стоило сидевшим на нарах следить за ее ответами, заметила она и то, с какой тревогой ждали они каждого нового вопроса.
Да, было событие, послужившее толчком к тому, что она стала участвовать в выпуске газеты. Люси имела в виду случай с девушкой: ей затянуло волосы в машину, но после обеда она снова приступила к работе, потому что узнала, что дирекция завода рассматривает это происшествие не как несчастный случай, а как «неслыханное легкомыслие» и не намерена выплачивать ей пособие.
Штатский упростил свои вопросы; все они начинались теперь однотипными оборотами: разделяете ли вы мнение, что… Или: вы также убеждены в том, что… Или: следовательно, я могу заключить, что…
Люси делала вид, будто не замечает, как он все теснее сжимает ее кольцом вопросов.
— Разделяете ли вы мнение, — спросил он, — что между теми, кто распоряжается машиной, и теми, кем распоряжается машина, существует непримиримый конфликт?
Люси, не сводя глаз с Никоса и Алексиса, кивнула и тихо сказала:
— Да.
— Вы также убеждены в том, — спросил штатский, — что самая неотложная задача — это основать рабочую организацию без бюрократов?
— Да, — ответила Люси, — потому что именно бюрократия всегда срывает все начинания.
— Вы также разделяете мнение, — спрашивал штатский, — что большинство людей не любит свою работу и самые сильные чувства, владеющие человеком на рабочем месте, — это отвращение и ненависть?
Люси видела, что двое на нарах замерли, и, отвечая на их взгляд, в котором ей почудился молчаливый призыв соблюдать предельную осторожность, сказала:
— Если работа помогает человеку установить контакт с окружающим миром, она должна стать более почетным делом.
Не повышая голоса, не выражая ни удовлетворения, ни разочарования, штатский заявил, что его вопросы целиком и полностью воспроизводят фразы из небезызвестной статьи «Плетка», напечатанной в последнем номере газеты. Еще не кончив говорить, он протянул Люси экземпляр и спросил:
— Знаете вы эту статью?
Люси кивнула, но этого ему было мало, и он повторил вопрос:
— Знаете вы эту статью?
— Да, — сказала Люси, — я знаю эту статью.
Сидевшие на нарах забеспокоились, зашевелились, как будто собирались заявить протест.
— Известно ли вам, кто написал эту статью? — спросил штатский.
Алексис наклонился, чтобы руки державшего его человека не так давили ему на плечи; глаза у него сузились.
— Все статьи печатаются без подписи, — сказала Люси.
— Значит, вам это неизвестно? — спросил штатский.
Люси, вцепившись в край стола, ответила:
— Нет, мне это неизвестно.
— Тогда отпадает вопрос, — заявил штатский, — не вы ли сами написали эту статью.
Он кивнул: в этом жесте опять-таки не было ни разочарования, ни удовлетворения. Он произнес какие-то слова, которых она не разобрала, потому что старалась встретиться глазами с товарищами, ей хотелось получить от них знак одобрения, но они упорно молчали, хотя и менее сосредоточенно, чем раньше.
Штатский повторил:
— Вы можете идти, мне вы больше не нужны, — и поскольку Люси, видимо, все еще не понимала, что он говорит, пояснил: — Ваша помощь нам больше не требуется.
Люси нерешительно подошла к нарам; не могу же я, думала она, уйти, не обменявшись с ними хоть словом, — и секунду стояла возле них, словно ожидая рукопожатия; однако теперь, когда она исполнила то, чего они от нее требовали, все дальнейшее они, казалось, оставляли на ее усмотрение, в том числе и форму прощания.
Она ушла, не простившись. Никто не прислушивался к ее шагам. Сжав губы, приблизилась она к двери, слегка покачнулась, глянув в уходивший вниз коридор, и пошла, то и дело хватаясь за стену, чтобы не упасть. Шаги ее становились все медленнее, медленнее и тише, вот-вот она остановится и передумает, пересмотрит свое решение. И она действительно остановилась, прислонилась спиной к стене и подняла глаза к потолку. Обратно она не пошла.
Янпетер Хеллер не глядя хватает свою рюмку, допивает, что оставалось на донышке, облизывает пересохшие губы и читает… Нет, дальше он читать не будет; хотя текст на этом не кончается, он решил оборвать его здесь, на этой фразе. Его указательный палец решительно обозначает точку. По его мнению, этого достаточно, теперь он может позволить себе откинуться на спинку кресла и выслушать суждение коллег. Однако коллеги что-то не торопятся. Воцаряется долгое тягостное молчание. Смущение лучше всего скрыть симуляцией деятельности. Рита Зюссфельд трясет головой, как бы стряхивая с волос налипшие снежинки. Пундт старательно сдирает с бутылки этикетку — обманчивая, фальшивая надпись сулит не люнебургское «Кукареку», а обыкновенную водку.