Теперь им бы надо бежать, кое-кто из них уже ждет сигнала, чтобы смыться, но тот, кого они называют Хубертом, склоняется над Пундтом, отодвигает заточенным стальным прутом воротник пальто, закрывший лицо, долго, изучающе рассматривает его, сосредоточенно, почти торжественно что-то обдумывает. Потом стучит своим стальным прутом по борту одной из лодок и говорит:

— А ну-ка, давайте! — И так как они его еще толком не поняли или не решаются понять, он без слов, жестами объясняет им свой план — столкнуть лодку в воду, швырнуть в нее старика и пустить по течению невидимого во тьме Альстера.

Они стоят неподвижно ровно столько, сколько им можно себе это позволить: он ведь не повторит своего приказа. И вот они обрубают бензеля, снимают с лодки брезент, переворачивают ее и кормой вниз сталкивают на реку. Лодка зачерпывает воду, кренится на бок, качается на волнах. Одному из них приходится лечь на живот, чтобы удержать ее. Позади них, уже в свете фонарей, все еще держась за руки, убегают те двое прохожих. Пусть бегут, а теперь поскорей! Ногами вперед спускают они Пундта в лодку, словно мешок, на какой-то миг он вроде бы опирается спиной о среднюю банку, но тут же валится к борту.

— Конец, где конец?

Чуть потравив веревку, они ведут лодку вдоль причала, все разгоняя ее ход и тем самым определяя направление: за кормой уже завихряются пенистые бурунчики, и тогда последним рывком, энергичным движением они отбрасывают веревку и глядят, как она плашмя шлепается в воду. Им наплевать, куда понесет лодку, когда она, закачавшись на мелкой боковой волне, войдет в конце концов в стремнину. Их шаги громыхают по доскам причала, но это уже не танцевальный шаг, не современный балет, а шаги бегства.

— У кого портфель?

Парень с лисьей мордочкой и длинными, словно шторки, ресницами, вяло огрызаясь: «Почему я, почему всегда я?», поворачивает назад. И как только портфель оказывается у него под мышкой, он припускает со всех ног, думая только об одном — как бы поскорее удрать, выбраться из парка, подняться по асфальтированному проходу на улочку с тесно стоящими уютными домишками, которые в самое ближайшее время будут снесены «ради новой планировки жилых массивов». Там, возле строительного вагончика на колесах с литыми покрышками, стоят экскаватор, гусеничный трактор, седельный тягач, их надо миновать, а потом перелезть через осыпающиеся развалины каменной стены и добежать до входа в подвал дома, из которого уже выселены все жильцы.

Ободранный прилавок, рассохшиеся брошенные бочки — тут когда-то была молочная. Парень с лисьей мордочкой притворяет за собой дверь и пробирается в потемках ощупью. Его ладонь ползет по запотевшей, выкрашенной маслом стене: со старых водопроводных труб падают капли. Сейчас будет ниша, потом дверь, а за дверью должны быть они.

Они уже тут. Они расположились полукругом на ящиках и бочках, отсветы свечного пламени скользят по мокрой одежде, вспыхивают в пивных бутылках. Затхлость и сырость. Они сидят, широко расставив ноги, утомленные, но довольные собой, как люди после хорошо выполненной трудной работы. Лишь один из них, узкоплечий, мрачный, стоит перед плакатом, на котором изображены лошади, обступившие и с удивлением обнюхивающие весьма фотогеничный мотоцикл. Хуберт держит стальной прут, как английский офицер стек. Он ходит взад-вперед; короткие беспорядочные шаги, можно предположить, что он обдумывает нечто важное. При этом он уставился отсутствующим взглядом на колченогий садовый стол, с которого чуть ли не до пола свисает простыня. Как хорошо они друг друга понимают: ему достаточно поднять глаза, и парень с лисьей мордочкой — болезненное выражение лица, синяки под глазами — выходит с портфелем вперед, кладет его на стол и, повинуясь скупому жесту, вываливает из него содержимое: книги, папки с рукописями, пачку чая, бумажные носовые платки. Это все? Еще коробочка со скрепками, больше ничего. Стальной прут ворошит книги, рукописи, вдруг резко поднимается и со свистом обрушивается вниз. Парень с лисьей мордочкой отходит, ему хочется вернуться к своей бутылке пива, но Хуберт, нахлобучив на голову фуражку американского офицера, кивком приказывает ему остаться и сесть за стол.

— Читай!

— Что?

— Возьми книжку, раскрой и читай!

— Я?

— Читай!

— Прямо сейчас?

— Мы хотим хоть раз от тебя что-нибудь услышать, — говорит Хуберт и не то чтобы изображает торжественное ожидание, но и в самом деле исполнен его.

— Что-нибудь?

— Что-нибудь из книги.

Сидящие на ящиках и бочках ржут. Бутылки с пивом беззвучно подносятся к губам. Похоже, что и на этот раз Хуберту пришла в голову гениальная мысль.

— А где читать? Откуда?

— Если уж никак нельзя иначе, то начни с начала, упражнения ради.

Лисья мордочка утыкается в книгу, а гогот нарастает, и вдруг ему удается произнести:

— Да-ты не-мец-кой по-э-зии.

— Ну, вот видишь!

Общий восторг.

— За твое здоровье!

Кончик стального прута залезает между страницами книги.

— Вот тут, малыш. Прочти-ка нам кусочек, все равно какой.

— Что, еще?

Звучат отдельные слова, без смысла, без интонации, словно их ничто не связывает.

— Ода и гимн сбросили отныне балласт мысли и вырвались благодаря Гёте и Шиллеру из сферы логики.

В политических одах Шубарта[15] вместо теоретических рассуждений и умозрительного тираноненавистничества выступает подлинный гнев и выстраданное чувство мести.

Лисья мордочка приподнимается и устремляет на Хуберта умоляющий взгляд.

— Что все это значит, черт побери, я ни фига не секу. Давай что-нибудь другое, только не эту муть.

Хуберт делает вид, что спускается на землю, читает заголовок и подзаголовок рукописи и решает:

— Попробуем-ка вот это, может, поинтересней.

— Почему я, почему именно я? — спрашивает лисья мордочка в отчаянии.

На что парень, сидящий на бочонке, кричит:

— Профессор! С этого дня ты будешь нашим профессором! Мы хотим слушать!

— Тут написано: «Создание алфавита».

— Пусть! Валяй дальше!

— Ладно. Из истории буквы мы знаем, что она есть нечто большее, нежели графический знак, большее, чем носитель определенной информации. Буквы, выстроенные в некий образный ряд, создают смысловой образ…

Он снова прерывает чтение, беспомощно глядит на Хуберта, а тот, приняв многозначительную позу человека, осмысляющего сложный текст, с досадой поворачивает к нему голову и спрашивает:

— Ну, что там еще? Почему заело?

— Такие слова, — объясняет парень с лисьей мордочкой, — я просто не могу их выговорить.

— Они все еще употребляются, — говорит Хуберт. — А теперь давай читай!

Только чаю; Рита Зюссфельд просит нынче вечером только вот о чем: чтобы ей дали чаю и чтобы не мешали.

Чашку можно поставить прямо на пол, возле стула, потому что все свободное место на письменном столе заставлено керамическими пепельницами. Поскольку завтра должно быть принято окончательное решение, она надеется, что они уважат ее просьбу и притворят за собою дверь.

— Спасибо, Марет, и извини меня.

Она кладет ноги на стол и натягивает юбку на узловатые колени, словно ей неприятен их вид. Она раскрывает нашпигованную закладками книгу. Она читает:

Четыре часа спустя после того, как Иоганна во второй раз покинула дом Люси Беербаум, снова заявив, что отказывается от места, она поднялась с садовой скамейки, взяла в руки чемодан и сумку и зашагала по тенистой кольцевой дорожке Инноцентиа-парка, постояла у выхода — однако не в приступе нерешительности, а, скорее, чтобы перевести дух, — и тут обнаружила, что, уходя, за была отдать ключ от входной двери. Тогда она ускорила шаг и остаток пути прошла уже без остановок, ни разу даже не поставив свой тяжелый чемодан на тротуар.

Она отперла дверь, придержала ее спиной, чтобы не захлопнулась, волоком втащила чемодан и сумку в холл и прислушалась, прежде чем снять пальто и шляпу. Вещи свои она потом снесет наверх, к себе в комнату; сначала ей надо пойти на кухню и приготовить чай, она и так уже запоздала, и эту чашку несладкого чаю она отнесет ей и тем самым сделает свое, возвращение чем-то само собой разумеющимся. В своем лучшем платье хозяйничала она на кухне, поставила на конфорку кастрюльку с водой, погрела заварочный чайник — все это с большими предосторожностями, чтобы не шуметь, и, ожидая, пока вода закипит, она глядела в окно на маленький, расположенный ступенями садик позади дома, уже расцвеченный первыми красками весны. Белый день под расплывчато голубым небом.