…Вытащить седьмую булавку — значит погубить огромную работу Лэнджа по осуществлению нашего непрерывного усилия стимулировать духовную эволюцию человеческого сознания. Я действительно ощущал некоторое напряжение, ибо то, что было Лэнджем во мне, противилось даже моим мыслям на эту тему. Однако то, что не было им, продолжало строить предположения о сущности пожертвованной части. Проблема мотылька и свечи. Личный демон Лэнджа достался мне в наследство и ему, конечно, больше всего хотелось услышать, как я выкрикиваю: «Зазас, Зазас, Насатанада, Зазас» — слова, настежь распахивающие Врата Ада…

А это я откуда взял? Либо от той части Хинкли, что стала моей, либо от Лэнджа, либо из-под седьмой булавки, решил я. Словно в ответ, до меня почти донесся голос Хинкли, цитирующий что-то из Блейка:

«Но когда нашли они хмурящегося Младенца, Ужас пронесся по всей стране. И с воплем «Младенец! Младенец родился!» они разбежались кто куда».

Я воспринял это как его ответ; зловещая метафора, относящаяся к извлечению седьмой булавки. Ему, библиотекарю, было из чего выбирать. Однако, если поразмыслить, что же это означает — одобрение или неодобрение подобного намерения? Никакого сопутствующего ощущения, позволяющего мне судить об этом, у меня не возникло. Двусмысленность, решил я, вот в чем проблема с этими гуманитариями. Я…

Проклятие! Я с трудом оторвался от этих праздных мыслей. Не было ли это все проделкой Лэнджа, попыткой отвлечь меня от моих первоначальных соображений?

Или это тот, кто был когда-то, пытается возбудить некий энтузиазм ради своего воскресения?

Чему уподоблюсь я, когда придет Мой черед?

Я сыграю им на кларнете, решил я, нежно, но с безграничным чувством…

Я прикусил губу. Я уставился в сторону от дорожки и отмечал наше продвижение. Я изучал, как вьются волосы Гленды за ее правым ухом и на задней части шеи. Я постукивал каблуком. Мне было ясно, что пришла пора переключать свое, внимание на внешние обстоятельства. Слишком, слишком очевидно было, что противоречия во мне действительно сильнее, чем это представлялось несколькими затуманившими рассудок мгновениями ранее.

«Как далеко вы намереваетесь сопровождать меня?» — спросил я.

«Сколько потребуется».

«Потребуется для чего?»

«Чтобы увидеть вас в безопасности», — сказала она.

«Это может оказаться более сложным делом, чем вы думаете».

«Что вы имеете в виду?»…

«Когда вы недавно сказали, что у меня неприятности, вы были правы».

«Это я знаю».

«Хорошо. Я вот что пытаюсь сказать: хотя вы были правы относительно моего положения, степень его сложности — это совсем другое дело. У меня серьезные и опасные неприятности. Вы уже помогли мне больше, чем можете себе представить. Теперь, когда я снова встал на ноги и продолжаю свой путь, я могу наилучшим образом отблагодарить вас, только распрощавшись с вами. Вы уже в самом деле ничего больше не сможете сделать, чтобы помочь мне выкрутиться, но если вы останетесь со мной, эти неприятности могут распространиться и на вас. Поэтому я еще раз благодарю вас, Гленда, и мы расстанемся с вами у переходника».

«Я ее получу».

«Да. Потому что я буду с вами».

Мы проехали еще немного, и за это время я воздержался от нескольких напрашивающихся резких ответов.

«Почему?» — спросил я.

«Потому что, — заявила она, не колеблясь, — я никогда раньше не участвовала ни в чем захватывающем. Всю жизнь мечтала, но ничего никогда не происходило. Потом, когда я сидела там, понимая, что потеряю еще одну идиотскую работу, появились вы. Как только я услышала телефонные звонки и увидела вас, бегущего, я сразу поняла, что здесь будет Что-то другое. В этом было нечто роковое. Так странно… казалось, что звонки преследуют вас… ваше драматическое падение… почти к моим ногам… Это было восхитительно. Я должна знать, что за всем этим последует, понимаете».

«Когда все эго кончится, я позвоню вам и расскажу»..

«Боюсь, что этого будет недостаточно», — сказала она.

«Придется, обойтись этим»…

Она просто покачала головой и отвернулась.

«На этом пересечении нам нужно свернуть, — сказала она через несколько секунд, — если мы направляемся к переходнику».

«Знаю».

Мы перешли на другую дорожку, где поток пассажиров был поплотнее. Определить, следят за нами или нет, я тогда не смог.

«Воображаю себе, как вы пытаетесь выдумать способ избавиться от меня».

«Это точно».

«Бросьте, — сказала она. — Уходить я не собираюсь».

«Вы понятия не имеете о той ситуации, в которую пытаетесь вломиться, — сказал я, — а я не собираюсь вас просвещать. Я вам уже говорил, что это опасно. Только дурак может рваться к неизвестной опасности просто ради того, чтобы пощекотать себе нервы. Начинаю понимать, почему вы не можете удержаться на работе».

«Вы не сумеете оскорбить меня так, чтобы я ушла».

«Вы дура!»

«Как вам угодно, — сказала она, — но я имею точно такое же право пользоваться общественными средствами передвижения, как и любой другой. Я уже решила, куда именно направляюсь, поэтому вы с тем же успехом можете этому радоваться».

«Мне кажется, вы из тех, кто любит поглазеть на аварии».

«Я готова не просто поглазеть, если потребуется».

«Больше я с вами спорить не собираюсь, — сказал я, — но откуда вы знаете, что я не извращенец, не психопат, не преступник и вообще не из числа всяких нежелательных элементов?»

«Это неважно, — сказала она, — потому что я уже решила, на чьей я стороне».

«Это говорит кое-что о вашей собственной личности».

«Полагаю, да. Но почему это должно интересовать вас, если я не возражаю против того, чтобы все это относилось к вам?»

«Ладно. Оставим это».

Некоторое время я смотрел на переходник. Высоко наверху шла вниз стрела крана, перенося большой груз конторской мебели. В шахте, направо от нас, яркий язычок сварочного агрегата разрывал тьму, ремонтируя или меняя трубопровод. До меня на миг донеслись тихие, очень тихие звуки какой-то мелодии. Теперь далеко впереди у основания переходника показался геометрически размещенный участок, похожий на парк. Он был не слишком ярко освещен, с ближней его стороны виднелась статуя, вдоль дорожек, то тут, то там стояли скамейки. Когда мы приблизились, я заметил, что деревья здесь настоящие, а не искусственные, и в глубине, кажется, был фонтан.

«Это напоминает мне что-то из Вульфа», — сказала Гленда, глядя в ту же сторону, и я стал в большей степени Хинкли, чем кем-либо еще, почти не осознавая этого.

«Да, — сказал я к собственному удивлению. — Он выжал так много страниц из городской площади, не так ли?»

«Здесь же не помешали бы ратуша и здание суда с большими часами на нем».

«Вон часы над входом в переходник».

«Да, но они молчат и всегда показывают правильное время».

«Это верно. На них нет и птичьего помета».

«Не лишней была бы и мастерская каменотеса».

«Но не по изготовлению надгробных памятников».

«Верно».

Тогда я задумался о настоящих площадях, там, на Земле. Действительно ли загадочный мистер Блэк помнил такие вещи, или он просто убивал время, прежде чем убил меня? Так как никаких воспоминаний, на которых могла бы основываться какая-либо ностальгия, у меня не было, я мог лишь отнести свои чувства за счет прижизненных наклонностей Хинкли: он был романтиком, не встававшим с кресла путешественником во времени, естествоиспытателем там, где все было противоестественным. Печально. И именно это я чувствовал несколько мгновений. Печаль по Хинкли, площадям, по всему.

«Вы много читаете», — сказал я.

Она кивнула.

Мы сошли у парка и отправились туда. Время от времени спрятанные громкоговорители испускали из кустов и с деревьев записанные на пленку птичьи трели. Характерный запах сырой земли проникал в наши ноздри. Я избрал путь вокруг переходника, и мы прошли мимо маленького, искрящегося брызгами фонтана. Гленда обмакнула пальцы в воду.

«Что мы делаем?» — спросила она, когда мы обошли вокруг переходника и направились обратно, в ту сторону, откуда мы пришли.