Мэби сделал несколько шагов к двери.

— Мэби!

Мэби остановился и ждал, не поворачивая головы.

— Можешь ненавидеть меня, сколько душе угодно. Но ведь это твоя страна! Африка! Останься и помоги мне — ради нее…

Мэби взялся за дверную ручку.

— Тогда убирайся, идиот проклятый! — взорвался Удомо.

Дверь за Мэби захлопнулась. Некоторое время Удомо сидел, глядя на дверь. Затем открыл ящик, достал коробку сигарет. Откинулся на спинку кресла и глубоко затянулся. Надо чем-то успокоить нервы. Он понимал, что рано или поздно начнет пить, чтобы забываться хоть на время. Рано или поздно. Чем позже, тем лучше… Управлять страной — не в бирюльки играть. Каким бы помощником был Мхенди, родись он в Панафрике, а не в Плюралии… Боже, как я устал… А впереди столько дел. Нелегко на своем горбу тащить страну через огромную пропасть, отделяющую вчерашний день от сегодняшнего…

Он потушил окурок и позвонил секретарю.

«Если бы со мной была Лоис, какое это было бы счастье», — успокаиваясь, подумал он.

Удомо нажал на гудок и подождал. Молодых людей, которые по ночам охраняли его резиденцию, нигде не было видно. Он снова дал сигнал. Куда они делись? А может, Селина и партия решили, что больше нет необходимости охранять его дом? Интересно будет узнать — почему.

По темной аллее прибежал старший слуга и открыл ворота. Удомо въехал в сад. Слуга запер за ним ворота. Удомо вылез из машины и быстро зашагал по ступенькам крыльца в дом. Слуга что-то крикнул ему вслед, но он не расслышал. Он вошел в гостиную и остановился в дверях как вкопанный. В гостиной сидели Эдибхой и Селина. Очевидно, они уже давно ждали его. Он заставил себя улыбнуться. Их лица остались бесстрастными. Селина в упор смотрела на него. Эдибхой сначала избегал его взгляда, потом поднял глаза, и едва заметная улыбка мелькнула на его лице.

«Как он разжирел, — подумал Удомо. — Не в меру ест, не в меру пьет». И снова — в который раз — отметил про себя, как неприятен стал ему Эдибхой. Он вынул из кармана сигареты и медленно прошел в комнату. Взгляд Селины скользнул по портсигару, затем снова остановился на его лице. Он сел напротив них.

— Ты не ждал нас? — сказала Селина.

— Уже поздно. — Он посмотрел на часы. — Скоро час.

Вошел слуга.

— Можно предложить вам что-нибудь? — спросил Удомо.

— Мне ничего не надо, — сказала Селина.

— Мне тоже, — проронил Эдибхой.

«Значит, дело серьезное», — подумал Удомо.

— Можешь идти спать, — сказал он слуге.

Они подождали, чтобы слуга ушел, затем Селина спросила:

— Хорошо повеселился с белыми?

— Вы об этом приехали разговаривать? — спросил Удомо.

— И об этом тоже.

— Существует правило насчет личных контактов, — сказал Эдибхой.

— Уже поздно, я устал, — ответил Удомо.

— Мы тебя давно дожидаемся, — сказала Селина.

— Созовите завтра заседание исполнительного комитета, там поговорим. Я объясню свое поведение.

Селина скрестила руки на груди.

— Мы поговорим сейчас, Удомо. В прежние времена мы могли разговаривать втроем. Я хочу поговорить так, как мы говорили тогда.

— Хорошо. Только давайте отложим этот разговор до завтра. Я очень устал.

— И все же мы будем говорить сейчас.

«Ну что ж, значит, карты на стол», — подумал Удомо и закурил сигарету.

— Ты тоже на этом настаиваешь, Эди?

— Да.

— Тогда давайте разговаривать. — Он откинулся на спинку кресла и ждал настороженно и внимательно.

— Ты предал нас, — тихо сказала Селина.

Удомо перевел взгляд на Эдибхоя.

— Ты тоже так думаешь, Эди?

— Мы оба так думаем, — сказала Селина. — Поэтому мы и пришли вместе.

— Это так, Эди?

Наконец-то Эдибхой взглянул ему прямо в глаза. Широкая улыбка расплылась по его лицу. Но глаза оставались холодными.

— Да. Ты предал нас.

— Так… Вы говорите «ты предал нас». Кого это «нас»? И в чем заключается мое предательство?

У Селины сверкнули глаза.

— Ты что, финтить вздумал? У белых научился?

— Нет, Селина, финтить я не вздумал. Ты обвиняешь меня. И я хочу знать, в чем, собственно, моя вина. Только и всего.

— Хорошо, Удомо. Я скажу тебе. Ты спрашиваешь, кого ты предал. Ты предал меня. — Теперь в ее голосе не было и следа волнения, он был ровным, спокойным. — Ты предал меня. Я сделала тебя премьер-министром, а ты предал меня. Ты сам знаешь, каким ты был, когда пришел ко мне на рынок восемь лет назад. А сейчас ты премьер-министр. Только потому, что я не прогнала тебя тогда.

— Но в чем же мое предательство?

— Ты спрашиваешь, в чем?

— Да, спрашиваю. Я хочу знать.

— Не обращайся со мной как с ребенком, Удомо.

— Обвиняемый имеет право знать, в чем его обвиняют.

— В нашей стране сейчас больше белых, чем было в те времена, когда здесь хозяйничали англичане.

— Они нужны нам, нам нужны их знания и опыт.

— А как же твое обещание, что они не будут править страной?

— Они и не правят ею. Правим мы. Тебе это должно быть известно, Эди.

— Я больше в этом не уверен, — сказал Эдибхой. — Правда, мы — министры. Мы составляем кабинет. Мы утверждаем законы, но все строительство, вся тяжелая промышленность в руках белых. Они правят нами посредством капитала. Ты сам это знаешь. Потому тебе и приходится закрывать глаза на их клубы, куда не допускаются черные. — Повсюду в стране — на фабриках, на стройках, на строительстве дорог — белые командуют, а черные работают…

— Совсем как на родине Мхенди, — вставила Селина.

— А сколько денег уходит на выплату белым дивидендов? Об этом ты никогда не говоришь, земляк, не говоришь даже членам своего кабинета. Почему?

— Задай мне этот вопрос на заседании кабинета, Эди, и я отвечу тебе.

— Значит, мне нельзя доверять? — спросила Селина.

Удомо старался побороть огромную усталость, навалившуюся на него.

— Что вы еще имеете против меня?

— Ты не хочешь отвечать нам? — сказала Селина.

— Вы пришли затем, чтобы говорить, а не затем, чтобы слушать.

— Слишком уж ты надеешься на себя, Удомо.

— Нет, Селина, не так уж я на себя надеюсь. Просто я хорошо понимаю вас.

— И не считаешь нужным оправдываться?

— В чем? В том, что я строю страну? Что посылаю детей в школы, открываю больницы, борюсь с невежеством и предрассудками?

Селина встала. С годами она похудела, подобралась, темное лицо теперь еще больше походило на маску. Эдибхой тоже встал.

— Ты не прогонишь отсюда белых? — спросила Селина.

— Пока я в них нуждаюсь — нет!

— Ты будешь и дальше уничтожать наши старые обычаи?

— Те, которые мешают прогрессу, безусловно.

— Ты не изменишь своего решения послать Эдибхоя послом за границу?

— Не изменю. Он мне нужен там.

— А может, ты просто хочешь ослабить своих врагов?

Удомо усмехнулся и кивнул. Что ж, игра пошла в открытую.

— Да. Не без этого. Но, главным образом, потому, что там он нужнее. — Удомо встал, подошел к столику и налил себе немного виски. — Может, все-таки выпьешь, Эди?

Эдибхой облизнул губы, но отрицательно покачал головой. Удомо одним глотком выпил виски и сморщился. Какая гадость! А вот пью… Господи, до чего я устал.

Селина ходила взад и вперед по комнате.

«Ты опасна, — думал Удомо, — очень опасна, но ты опоздала, моя милая…»

Стоя к нему спиной, Селина спросила:

— Чего ты хочешь, Удомо?

Он улыбнулся. Поймет ли она? Способна ли понять? Он чуть заметно шевельнул плечами, словно стряхивая что-то неприятное.

— А как ты думаешь — чего я хочу? Разве я составил себе состояние, как ты или Эди? Скажи.

— Ты уничтожаешь наши обычаи, Удомо. Старые обычаи гибнут от твоей руки. Мы не сразу поняли это. Мы думали — он знает, что делает. Он наш. И я говорила: «Не трогайте его. Дайте ему время. Он покажет, кто хитрее — черные или белые, он их одурачит!» — Она повернулась к нему лицом. Лютая ненависть горела в ее глазах. — Но ты обманул меня. Обманул Селину!