— Ты говорил с Сел иной?

— И с другими тоже. Да я и сам вижу. Я подумывал о руководящей должности в партии— закулисной, разумеется. Но он не годится для этого.

— Ты уверен?

— А ты нет?

Мхенди вздохнул.

— Том уже старик, ему скоро шестьдесят. Всю жизнь он мечтал о революции в Африке и писал о ней. В его представлении все это очень просто. Он здесь только первый день и видит все сквозь призму собственных сочинений. Эта революция — цель его жизни; мечта, ставшая явью.

— Все это я понимаю. Но как он ведет себя! Вздумал поучать исполнительный комитет партии и, конечно, восстановил всех против себя.

— Он ведь считает себя отцом революции, Майк…

— И по-прежнему играет в бирюльки.

— Эта игра для него дороже жизни.

— В том-то и дело! Мы могли бы дать ему место в палате Ассамблеи, но вряд ли теперь исполнительный комитет согласится. Раньше они бы не возражали. Да и я сам, как ни люблю Тома, не хотел бы, чтобы он был в Ассамблее.

— Пусть он немного освоится, Майк. Может, он еще поймет.

— А может, натворит бед. Пойми, я должен сохранить единство партии. Во что бы то ни стало.

— Он говорил о книге, пусть себе пишет. Это нужная работа, пишет он хорошо. Если он почувствует, что никому здесь не нужен, это его просто убьет. Получив твою телеграмму, он немедленно порвал с Мери Фельд. После ужасной сцены. При мне. Никогда не подозревал, что можно так ненавидеть человека и жить с ним. Ему теперь и вернуться некуда.

— Ну, назад-то я его не отошлю.

— Я поговорю с ним, Майк. И ты тоже. Ведь намерения у него добрые.

— Надо сделать это немедля, пока он не нажил себе врагов.

— А нельзя ли на время убрать его из Куинстауна?

— На будущей неделе я отправляюсь в поездку по стране.

— Возьми его с собой, Майк.

— Да… да… Пожалуй, ты прав. Я возьму его, — задумчиво сказал Удомо. — Ну, а теперь поговорим о тебе.

— Ты знаешь, зачем я приехал. Мне бы не хотелось доставлять тебе лишние хлопоты.

Удомо усмехнулся.

— Завтрашние переговоры, из-за которых я так волнуюсь, — часть моего проекта индустриализации страны. Как ты, наверное, догадываешься, этот проект встречает сопротивление среди некоторых членов партии. Они протестуют не против индустриализации как таковой, мне удалось убедить их в конце концов, что только индустриализация может поставить нас в один ряд с мировыми державами. Протестуют они против привлечения европейских специалистов и европейского капитала. Но другого выхода нет. Наше внутреннее море может стать источником электроэнергии для всей страны. Но без европейского капитала и европейской помощи мы ничего не сделаем. Это одна из причин, по которой так нежелательны антикапиталистические выпады Тома. Наша земля — особенно в горных районах — богата золотом и ураном. И здесь опять-таки нужны европейский капитал и техника. Все это очень непросто, Мхенди. Эндьюра прекрасно понимает сложность моего положения. Я обещал выдворить отсюда европейцев. Народ поддерживает меня именно потому, что я обещал это. Ты, может, думаешь, что у меня неограниченная власть. Отнюдь нет. И тем не менее европейцы мне нужны до зарезу. И их еще нужно убеждать, что их деньги не пропадут. Можешь не верить, но единственные люди, которые понимают меня, — это Росли и Джонс, да еще мошенник Эндьюра. А моя партия мне не доверяет. — Он замолчал. Развел руками, как бы выражая покорность судьбе. Внимательно посмотрел на Мхенди. — И вот тут… — он говорил почти шепотом, — твои соотечественники — белые плюральцы — сделали мне очень выгодное предложение и в отношении технической помощи, и в отношении финансирования. Завтра я должен встретиться с ними. — Он снова развел руками и стал смотреть в сторону.

— Понимаю… — тихо сказал Мхенди.

Удомо чуть заметно улыбнулся.

— Понимаешь?

— Может, и нет. Объясни мне, что это означает для меня?

Удомо положил руку на плечо Мхенди.

— Не беспокойся, друг. Не то, что ты думаешь.

— Тогда что же?

— Только то, что все это очень сложно. Ты сам знаешь, что такое ответственность. Человек не всегда волен делать то, что ему хочется.

— Ну?

— Не волнуйся, друг!

— Тебе легко говорить! — вспылил Мхенди.

— Твоих планов это не касается, — тихо сказал Удомо. — Одно должно быть совершенно ясно — я к этому не имею никакого отношения. Я об этом ничего не знаю. Я — премьер-министр страны. А премьер-министры не оказывают помощи революционерам соседних стран, особенно если они зависят от этих стран в финансовом и техническом отношении. О том, зачем ты здесь, не знает никто, кроме Селины. С этой минуты не знаем ничего и мы с Эдибхоем. Только ты и Селина…

Мхенди вздохнул с облегчением.

— Теперь понимаю.

— Действительно понимаешь, друг?

— Да.

— Я рад. Для меня это очень важно.

— Мне лучше переехать отсюда.

— Селина позаботилась обо всем. Можешь на нее положиться. А знаешь, мы нашли бы для тебя дело. И ты был бы нам очень полезен. Это было бы безопасно— и для тебя, и для нас.

— Там мой народ. Как же я останусь?

— Я знал, что ты это скажешь. Завтра ты переедешь отсюда. Селина знает. Да, между прочим, Росли просил передать тебе привет. Говорит, пригласил бы тебя к себе, если бы не наша политика в отношении личных контактов. Он хороший парень. Без его поддержки я не смог бы вытащить тебя сюда. Нам всячески пытались помешать.

— Он не знает, зачем я здесь?

— Он знает, что ты хотел вернуться в Африку. Я боролся за право предоставить убежище африканскому патриоту… Забавно, что люди, с которыми можно говорить откровенно, отгорожены от тебя барьером запретов. Иногда мне просто необходимо поговорить с кем-то, как мы сейчас говорим с тобой.

— Вождь революции кончает тем, что становится пленником революции. Изречение, достойное Тома.

— Вот именно! Мне даже кажется, что я слышу его голос. Но если бы это сказал Том, нам нечего было бы о нем беспокоиться.

— Может, он еще поймет…

— Надеюсь… Ну что ж, очень рад, что удалось поговорить с тобой. Неизвестно, когда теперь придется. Завтра ты переедешь. Я постараюсь при случае повидать тебя. Когда ты рассчитываешь двинуться в путь?

— Чем скорее, тем лучше. Я поговорю с Селиной.

— Она позаботится о тебе. — Удомо встал. Протянул руку. — Значит, ты понимаешь?

— Не беспокойся, Майк. Я понимаю.

— Скажи мне. — Удомо замялся, глаза его смотрели мимо Мхенди. Он попытался улыбнуться. — Ты видел Лоис перед отъездом?

— Нет. Я уже больше года не видел ее.

— Да?

— Через несколько месяцев после твоего отъезда она бросила школу и уехала, из Англии.

— В домик в горах?

— Да.

— Красивое место.

— Да.

— Ты знаешь, руководящие работники нашей партии дают клятву не жениться на белых.

— Вот как? Я не знал.

— Да, вот так.

— Понимаю.

Некоторое время Удомо стоял молча. Мхенди знал, О чем он сейчас спросит, и мысленно готовился к ответу. Но Удомо вдруг прошептал:

— Я не могу ее забыть, брат.

«Что можно сказать на это», — подумал Мхенди.

И тут Удомо улыбнулся. Распрямил плечи. Снова стал деловит и бесстрастен.

— Спокойной ночи, Мхенди. У нас у обоих впереди много работы. Желаю тебе успеха. — Он взглянул на часы. — Боже мой! Скоро три… — И вышел так же беззвучно, как вошел.

Мхенди потушил свет и лег. Он лежал, глядя в темноту широко открытыми глазами.

Итак, Удомо познал тоску одиночества — удел вождей. Странно, но это словно придало ему силы, уверенности в себе.

— Почему я не такой? — пробормотал он.

Не найдя ответа, Мхенди повернулся на бок и закрыл глаза.

Мария спала, положив голову на колени Мхенди. Отчаянная тряска не мешала ей. Он придерживал ее за талию. Она так разоспалась, что, не держи он ее, соскользнула бы на пол прямо к ногам шофера.

Но вообще-то в кабине рядом с шофером им было совсем неплохо. В кузов несчастных пассажиров набили, как сардин в банку. Там было даже несколько женщин с грудными детьми.