Река становилась все шире, течение медленнее, плавнее, и солнце пригревало по-осеннему.

Олави пустил за лодкой «дорожку». Рыба к обеду была очень кстати.

Ладони, давно уже не державшие топорища, накалялись от гребли, а у Лундстрема на левой руке вскочил волдырь.

— Не руби выше головы — щепа в глаза попадет, — сухо сказал Инари и взял у него весла.

Так прошел день, ни одной живой души они не встретили. Правда, видели они, как подходила напиться остроносая лисица, — ее прозвище здесь Микко Репполайнен, — но, услышав тихий скрип уключин, она быстро убежала в лес, и Лундстрем уже заметил только «трубу», мелькавшую в кустах можжевельника.

Ночью пустили лодку по течению: двое спали, а третий дежурил.

Инари захотелось пить, и он, зачерпывая воду в ковш, поймал себя на том, что ловит вместе с водой звезду, отраженную в реке. Но звезда не давалась.

На рассвете они проснулись от сырости и холода. У Лундстрема сводило челюсти, зубы стучали. Но он приналег на весла и вскоре согрелся.

И снова шли мимо скалистые берега, и река делалась все шире, и снова расстелил за кормой «дорожку» Олави, и снова проходил ласковый осенний день, и журчали, разбиваясь о дощатое днище карбаса, речные струи.

И Лундстрем смотрел на сверкающую на солнце рябь реки и при гребле, откинувшись назад, запрокидывал немного голову и видел порыжевшую хвою и бегущие над ней облака, и ему казалось, что путешествие не имело начала и нет ему конца, что плывут они так уже недели и месяцы, и тогда ему делалось очень легко. Тут его останавливал Олави:

— Зачем так высоко подымаешь весла над водой? Скоро устанешь.

И он старался проносить весла над самой водой, и с влажных лопастей падали на речную гладь тяжелые прозрачные капли.

Так прошел третий день их пути. Поздно вечером речка словно распахнулась перед ними, и они въехали в большое лесное озеро.

Им нужно было провести лодку через все озеро и опять плыть по другой речке, соединявшей озеро со следующим озером, пересечь его и оттуда перевезти груз километров на тридцать сухим путем до села Сала и дальше, на лесоразработки.

На берегу озера расположилась деревня. Надо было провести лодку мимо селения, не возбудив ни в ком подозрения. Чтобы оттуда не заметили пламени костра, пришлось отвести карбас назад, в речку, на километр, за небольшое колено.

Утром они вывели свой карбас из убежища и вошли в озеро. Около трех часов пополудни показалась деревня. Но уже издали заметно было какое-то необычайное для таких заброшенных местечек оживление.

Надо было разузнать, в чем дело.

Олави лучше других знал эти места — он в челноке отправился на разведку.

Карбас же до выяснения всех обстоятельств подвели к берегу, под защиту леса.

В полукилометре от селения Олави перестал грести и стал всматриваться в необычайное скопление народа и суету на берегу. Что бы это могло быть? Наверное, какой-нибудь праздник.

Он усмехнулся и провел ладонью по щеке. Слишком долго не скребла ее бритва. Нет, в таком виде, — и он посмотрел на свою измятую куртку, — нечего было и думать о том, чтобы принять участие в празднике.

Олави увидел издали коробейника.

Коробейники обычно торговали, кроме галантереи, финскими ножами и часами, а Олави как раз тосковал о своем ноже, и пустые кожаные ножны у пояса висели как постоянный укор. У коробейников нюх острее даже, чем у Микко Репполайнена. Они ночуют там, где можно хорошо поживиться.

Но зачем же сюда сейчас собрались крестьяне, торпари, батраки, бобыли и нищие, видимо, со всего прихода?

А, теперь он понимает! У самого берега ставят белый аналой. Черный крест, вышитый на белой ткани, отчетливо виден. Значит, сюда забрел бродячий проповедник. Олави снова слегка улыбнулся — он совсем забыл теперь календарь и святцы.

Да, здесь это бывает: далеко от кирки, и люди заняты, не могут за тридцать — пятьдесят километров пойти воздать честь богу. Тогда пастор сам приезжает и собирает прихожан окрестных селений и в два-три дня венчает, крестит и справляет панихиды, объявляет последние законы правительства и читает проповеди.

Суета понемногу затихала на берегу — значит, сейчас начнется проповедь.

Олави издали видел, как высокий седой старик подошел к аналою. Он узнал в проповеднике пастора, который венчал его с Эльвирой.

— Сатана-пергела! — выругался вслух, Олави. — Ведь я ему должен. Пора бы и расквитаться с этим должком…

— Братья во Христе… — донесся голос проповедника.

Голос его как бы летел над водой и был далеко слышен.

«Надо будет переждать этот праздник». Но не успел Олави повернуть в обратный путь, как увидел, что из речки, около которой раскинулась деревня, в озеро быстро выплыла лодчонка с парнем на веслах и направилась прямо к нему.

Олави стал уходить. Оглянувшись немного погодя, он отметил, что парень неуклонно идет за ним.

Вести незнакомца прямо на карбас недопустимо, поэтому Олави взял курс налево, в открытое озеро. Неизвестный вслед за Олави тоже повернул влево. Тогда Олави, обозлившись, круто повернул вправо.

Незнакомец повернул тоже направо. Олави погнал свой челнок изо всей силы прямо на берег. Незнакомец за ним.

Всадив со всего разбегу челн в береговой ил, Олави выскочил на сушу и положил руку на маузер, спрятанный под курткой.

Владелец лодчонки, дубоватый парень, тоже вылез на берег, подошел к Олави и, развязно похлопывая его по плечу, пробасил:

— В деревню ехать вам нельзя: там сейчас ленсман и народ, опасно.

— Чего же нам бояться? — сухо спросил Олави, не снимая руки с рукоятки маузера.

— Как чего? Да ведь вас сразу всех арестуют за самогон.

«Вот какое дело! Значит, не так еще опасно», — думает Олави, рывком вытаскивает маузер и говорит:

— Если ты выдашь — застрелю.

— Да что вы! — обижается парень. — Разве бы я приехал тогда предупреждать? Да я рад вам и сейчас и всякий другой рад помочь, если вы мне поднесете стопку-другую.

— Ладно, — говорит Олави. — Как тебя звать?

— Юстунен. Моя изба у речки, крайняя.

— Ладно, — повторяет Олави, — буду иметь в виду. А теперь проваливай!..

Юстунен возвращается на своем челноке назад в деревню.

Олави следит за ним, затем отталкивает от берега свой челнок и медленно, не торопясь, гонит его к карбасу.

Карбас замаскирован неплохо — Инари наломал ветвей и сверху прикрыл посудину, — но Олави почему-то кажется, что карбас стоит совсем на виду и каждый может его увидеть.

Отраженный в воде, опрокинутый вниз вершинами, лес колышется при каждом ударе весел Олави.

Олави подплывает к своим и обстоятельно, а Лундстрему кажется, слишком медленно, — рассказывает обо всем, что он видел и слышал.

— Надо переждать здесь этот сход, — решает Инари.

Но не успели они еще принять решения, как послышались голоса в лесу. Прислушались.

Судя по голосам, сюда шло много людей.

— Выдал нас твой Юстунен, — пытаясь улыбнуться, прошептал Лундстрем.

— Да, по всей видимости, это так, — нехотя согласился Инари и, вытащив из-за пазухи револьвер, проверил, все ли патроны на местах.

Олави выскочил из челнока на берег. Прошел несколько шагов. Осторожно раздвинул кусты и стал вглядываться. Да, люди идут прямо на них. С собаками. Впереди двое с ружьями. Позади них Юстунен. Сомнений не может быть.

— Будем, значит, драться до конца? — спросил Олави Инари.

Впрочем, в топе его было скорей утверждение, чем вопрос.

Инари на секунду задумался. «Наша задача — доставить оружие, а не погибнуть. Если мы погибнем, оружие попадет шюцкору». И он сразу же решительно объявил:

— Груз наш надо свалить в озеро.

«Если нас не убьют, значит, и оружие не пропадет. Нас пришьют — оружие пропадет», — так он думал, отпихивая карбас от берега.

Можно было бы винтовки и патронные ящики спрятать в осоке у самого берега. Но там было слишком мелко, а металлические патронные ящики предательски блестят.

Голоса все приближались. Да, народу шло немало. Об этом можно было заключить еще и по тому, что они не таились, не маскировались.

Тогда товарищи отвели карбас немного подальше от берега, где илистое дно не так ясно виднелось. Лундстрем удивился, что он раньше не заметил, как здесь прозрачна вода.

Олави измерил веслом глубину — весло не достигало дна. Осторожно, чтобы не было плеска, они стали поднимать связки винтовок и оцинкованные ящики с патронами и бережно опускать в воду.

Надо было торопиться, потому что голоса гудели уже совсем близко и слышно было, как хрустит под ногами идущих сухой валежник.

Когда последний ящик был опущен в воду, голоса раздавались совсем близко и уже около самого берега показались фигуры крестьян.

Поселяне шли спокойно, не торопясь, поодиночке и небольшими группами, и с ними — двое охотников.

И немного времени понадобилась, чтобы установить, что это мирные крестьяне, батраки и торпари возвращаются после проповеди восвояси по берегу реки.

Юстунен, ожидая угощения, и не подумал доносить.

Наряженные в самые лучшие свои платья, девушки и парни, тетушки и племянники, невестки и свекрови, золовки и зятья, — они, кроме проповеди о воздержании в сем грешном мире, несли с собой сплетни и слухи со всего прихода, а также и необходимые в обиходе безделушки, купленные по сходной цене у коробейника из Улеаборга.

Только к позднему вечеру прекратилось хождение. Далеко в селении засветились одинокие огоньки, отраженные, как и звезды, в озере.

Наступила ночь, тяжелая для троих людей, опустивших на дно и труд и мечту многих своих дней.

Они долго молчали. Их охватил приступ отчаяния. Набегающие на небо тучи углубляли ощущение нахлынувшего несчастья.

Но Инари вспомнил Коскинена, свое обещание выполнить приказ, подумал о том, что на севере, в лесных бараках, товарищи ждут драгоценное оружие, и приказал разжечь костер и сесть в карбас.