— Ладно, уж так и быть, — согласился добродушно, — только без куражу, а то будет мне на орехи. И спать пораньше.

Оживленно расселись на две скамьи, которые хозяйка, к счастью, не смогла утащить, наперебой приглашали Лучникова рядышком. Печенкин прицельно разливал водку, вздыхал:

— Эх, пьем сук, на котором сидим.

— Ну давайте, братцы, чтобы не просто выпивка была, скажу пару слов, — поднялся Лучников, заблестев маленькими живыми глазками. — Наиважнейшее дело поручил нам колхоз; и не можем мы себя посрамить. Партком, правление оказали нам особое доверие. От нас зависит, как доживут фермы до первой травки. И показатели всего колхоза. Ну и все остальное…

Потянулись через стол, постукали стаканом о стакан, запыхтели, заохали, заотдувались, будто свалили непомерный груз, уминали домашние припасы. Дурманное тепло заходило по жилочкам, окутало ноги, туманчиком голову обволокло. Арканя с непривычки чуть было не опозорился, да превозмог и теперь сидел со слезою во взоре и любил всех и ликовал, что приняли его на равных.

— А ты что, — уставился Печенкин на Лешу Манеева, — брезгуешь?

— Я пообещал. — Леша отодвинул стакан, однако усики его загнулись неуверенной скобочкой.

— Отстань от парня, — прикрикнул Лучников. — Верно он делает. Сорвется, кому от этого лучше?

— Нам больше достанется, — согласился Печенкин. — Давайте прикончим. — Он забрал у Леши стакан и разделил всем по глоточку.

— Не пойму я этого Корсакова, — размахивал руками тракторист. — Ходит, зырит, молчит. Серьезный или тупой, как обух?

— Не, он добрый, только стесняется, — подал тонкий голос Арканя.

— Стесняется! — захохотал Печенкин. — Тоже мне красная девица. А на Таньку Стафееву котом мартовским глядит.

— Как бабье, сплетничаете, — опять вмешался Лучников. — Однодворов дундука не возьмет. Это во-первых, а во-вторых, плохо вы людей знаете. Иного только определи в начальство, тут он и пошел командовать и давай ломиться, а куда и сам не ведает. Помогать надо Корсакову, чтобы ему легко с нами было, а нам с ним.

— Заткнитесь вы! — вдруг грохнул кулаком по столу Мишка Чибисов, кинулся к вешалке, сорвал полушубок, шапку и выскочил в сени.

— Чего это он? — опешил тракторист.

— Живот схватило, — опять всхохотнул Печенкин. — Сколько Стафееву улещал, все уже складывалось, а тут этот лось объявился, и она — хвостом. Да ты откуда вылупился? Все об этом знают.

Лучников покачал головою:

— Тетка-молва, она всегда больше знает, да хватит Корсакову кости перемывать, нехорошо… Нам ведь с ним работать.

Леша Манеев тем временем тоже выбрался из-за стола, оделся и пошел за Чибисовым, обеспокоенный. Мишка Чибисов умел замыкаться, но уж если взрывался, мог здорово набедокурить.

От хлесткого снега сразу разгорелось лицо, веки больно кололо, Леша прикрылся воротником и попытался что-нибудь разглядеть. Желтыми размывами плыли избяные окна соседнего порядка, еле угадывался фургон «Техпомощи» — в том месте как будто гуще валило. Пригибаясь против ветра, Леша Манеев пошел к машине, заметил за стеклами красноватые вспышечки: Мишка в кабине курил. Леша нажал ручку; сунулся внутрь.

— Не беспокойся, я сейчас, — глухо сказал Мишка.

В кабине было теплее, не дуло, она встряхивалась порой, будто кто-то снаружи наддавал плечом. Леша тоже закурил, подумав, что скоро у них тут будет душегубка не хуже той, что устроил однажды Арканя в своем уазике. Мишка, облокотившись на баранку, не шевелился.

— Как у тебя с Леной? — спросил он.

— Ну-у, — улыбнулся Леша, даже головою покрутил. — Теперь только и жду, как бы домой. А задержится на ферме — на углы натыкаюсь, сам не свой.

— Сюда-то мог и не ехать, ведь завгар тебе говорил…

— Говорил. А я не мог. Сам знаешь, люди-то у нас большинство пожилые, с ребятишками. А я молодой, здоровый… Ну и Лена сказала: «Надо — поезжай».

— Повезло тебе с ней…

Чибисов разговаривал не очень заинтересованно, видно было, что думает о своем, тяжело думает. Пусть Леша Манеев даже и не пригубил, но все же общее возбуждение ему передалось, точно привычка сработала, и рассказывать хотелось, как с Леной они во всем ладят, как родители ее, бывшие Лешкины лютые неприятели, помаленьку сдаются. Но Чибисов вдруг выругался и процедил сквозь зубы:

— Запнулся бы где-нибудь, лошадиная морда… не пожалею, сам подтолкну!

Леша ничего не понял. Интересный парень этот Чибисов. А что Леше о нем говорили? Кончил десятилетку в колхозной школе и шоферские курсы, в армии командира части возил, вернулся — значки через всю грудь, широкая золотая лента поперек погонов, на доске Почета возле правления вскоре портрет его повесили. Выпивал редко, по праздникам, головы не терял. А вот о чем думает, как на жизнь смотрит, этого Леша не знал, хотя два года вместе и в жару, и в слякоть. Даже в подчинении каком-то был у него Леша. Вон когда Корсаков отстранил Лешу от работы, это Чибисов велел: «Поехали, Манеев, ну его на хрен, пошумит и сгинет». Со злостью такой руганулся, а ведь прежде ругани от него Леша не слыхивал. Сейчас-то чего финтить: Корсаков тогда распорядился верно…

Тут Лешины воспоминания кончились — Мишка толкнул плечом дверцу кабины, позвал в избу.

На полу уже расстелили матрацы, укладывались, переговариваясь.

— Как завтра в такую непогодь? — ворчал тракторист, сбивая под полосатым тиком солому. — Хороший хозяин собаку не выгонит. В снегу завязнем.

— Отменит, поди, — откликнулся кто-то.

— Кто его знает. Может, до утра прогуляет.

Лучников стянул валенки, хозяйственно поставил на печку, сам в одних шерстяных татарских носках вернулся к своей постели, сел на нее, сказал примирительно:

— Утро вечера мудренее.

— А начальству опять же виднее, — подхватил Печенкин. — Ну и перины! Сейчас бы женку под бочок. Как, Манеев? — подмигнул Леше.

— Ты зачем девку в кабину посадил? Не к добру это, — вспомнив старую шоферскую примету, вскинулся на Чибисова тракторист.

Чибисов пропустил его слова мимо ушей, по-солдатски споро снял куртку, свитер, ватные штаны, сложил по порядку на лавку и лег на матрац, укрывшись полушубком. Леша тоже разделся, забрался под свой полушубок, скорчился, натянул его на голову, вдыхая въедливый машинный запашок…

Корсаков вернулся поздно. Он долго отхлапывался и отряхивался на крыльце, дверь открыл осторожно, а она завопила так, будто в притвор ненароком угодила кошка. Свет в избе не выключали, на Виталия Денисыча зыркнули сердитые взгляды, Лучников сел на матраце. Виталий Денисыч замаячил ему рукой, чтоб ложился, уныло покосился на стол, с которого ничего, кроме пустых бутылок, не было убрано.

Что же такое с Корсаковым произошло? Прежде, до женитьбы и в первые месяцы после свадьбы, он запросто подсаживался в поле к своим, колхозникам, не считаясь и не оглядываясь, пил их квас, молоко, ел хлеб и пироги. Как так получилось, что стали у него с людьми сугубо производственные отношения, а все остальное время — домой, домой, домой?.. И зачем надо было выпрыгивать из кабины, отправлять Лучникова и Чибисова до избы, а самому брести по вьюге к столовке? Еще в первый свой приезд он приметил бревенчатое ее строение с высоким крыльцом — верандою, крыша которой опиралась на столбушки, украшенные затейливыми кандибоберами. Тогда он удивился: столовая работала почему-то лишь до пяти. Сейчас было примерно семь, поперек двери висела железная скоба, на скобе пудовый амбарный замок. Виталий Денисыч руганулся, подумал: не добраться ли до клуба, авось там буфет. Вьюга всех разогнала по домам, ни одного прохожего не встретилось. Однако клуб он нашел: почти копию столовой, только без веранды; у входа прямоугольный бумажный лист, оповещающий, что демонстрируется цветной художественный фильм «Золото Маккены». Он купил билет на семь пятнадцать, вошел в фойе. Никакого буфета, конечно, не оказалось… Фильм был красочный, с погонями, стрельбой; сверкали золотые слитки и россыпи, слепили глаза. Он любил фильмы неторопливые, житейски достоверные, и никакие страсти-мордасти его не охмуряли… Почему-то подумалось: а если бы сам не предложил Лепескину позолотить ручку?.. Как язвы на больном месте появляются эти Лепескины…

Так и пришел в избу и натощак завалился спать.

Он не подозревал, какой разговор был в избе о нем, не знал, что не спит Мишка Чибисов, с ненавистью прислушивается к его дыханию. Когда возле правления «Красного знамени» Корсаков садился в кабину «Техпомощи», Татьяна громко сказала: «Уж так я вас ждать буду, Виталий Денисыч, так буду ждать!» Конечно не его самого, а всех имела она в виду, но теперь, стараясь заснуть, он утешал себя тем, что, может быть, ошибается.

— Подъем! — по-солдатски скомандовал Лучников и включил свет.

Борода у Ивана Тимофеича скаталась войлоком, жиденькие волосья на голове торчали в разные стороны, глаза беспокойно моргали. За окнами ни зги не было видно, в трубе истошно выло, словно там завязла бездомная псина. Люди почесывались, кряхтели, откашливались, кое-кто сразу засунул в зубы папиросу. Набрасывали верхнюю одежду, выбирались в простуженные сени. Корсаков поглядел на часы: половина пятого. Иван Тимофеич просто молодец.

— Неужто ехать? — ворчал тракторист, громко сплюнул в жестяную раковину рукомойника, в котором не оказалось воды.

Печь была сложена мастерски — все еще ничуть не остыла. Лучников рукавицею прихватил заслонку, заглянул в нутро, покачал головой:

— Даже чайника не оставила, жихмара.

— А ну-ка, Арканя, одевайся, — выпятился Печенкин, — и живо за мной! ну, чего глядишь, как исусик?

— Эт-то куда еще? — притопнув, пробуя по ноге теплый валенок, спросил Лучников.

— За согревающим. — Печенкин обматывал шею шарфом, посмеивался.

— Зачем меня-то? — слабеньким голосом откликнулся Арканя, опасливо оглядываясь на Корсакова, который свертывал у стенки свой матрац.