Рухнуло все, что поддерживало Виталия Денисыча, помогало ему как-то не слишком часто и остро вспоминать свой колхоз, прежний, которому он служил по доброй совести много лет. Он старался ничего не сравнивать, ничего не сопоставлять и только как специалист видел разницу транспортно-географического положения «Красного знамени» и колхоза, который Корсаков все еще невольно называл своим. Хозяйство Однодворова располагалось в центральной зоне области, почти в пригороде, с колес продавало областному центру овощи, молоко, мясо, яйца, могло быть в производстве гибким и дальновидным, скорее обращать копейку в рубль. Там же, где Корсаков служил прежде, почти в степной зоне, сеяли главным образом хлеб, была основательная глубинка, весенняя и осенняя распутица, никудышные дороги разбивали технику, отравляли жизнь. При всей своей душевной неустроенности Корсаков чувствовал, что ему в «Красном знамени» будет интересно, он обогатится здесь новым опытом, он будет учиться, ибо учиться никогда, разумеется, не поздно…

И вот он лежит на своей кровати, скрестив руки под затылком, и так ему тяжко, так противно, будто в грязи вымарался.

Вспоминается долгая, долгая дорога. Не в натуре Виталия Денисыча было малодушно желать, чтобы она не кончалась, чтобы как можно дальше оттянуть неизбежное. Наоборот, именно то, что нельзя незамедлительно действовать, изнуряло его. Только в семье, в отношениях с Капитолиной столько лет он ни на что не решался, уходил от столкновений, надеялся на авось да небось. А уходил он в работу, и «домашнее» как бы отсекалось, мельчало за ее пределами. Случались ли у него столкновения, серьезные неприятности по работе? Если что-нибудь по-настоящему делаешь, они неизбежны, они вырастают из той же почвы… Виталий Денисыч научился не приносить их домой, потому что Капитолина, не вникая в обстоятельства, непременно начинала советовать, как бы он должен был поступить, и считала Корсакова, если он взвешивал «за» и «против», бесхребетным и бесхарактерным. Иногда она говорила коротко: «Я так и знала». И теперь бы она сказала так, это уж ясно, как дважды два.

Но как далеко все это, словно не Корсаков там жил, а некто другой, просто очень близко знакомый. Даже первая встреча с Татьяной у речки, даже поездка в город, ресторан, шампиньоны, а потом серьезное совещание — все, кажется, было с другим. Лишь недавнее он не мог приписать другому.

Кажется, в конце дороги его укачало, очнулся, когда приближались фермы. За кирпичной оградою, вокруг корпусов, по расчищенной бульдозером моционной дорожке, прогуливалось стадо, неправдоподобно пестрое и яркое на белизне. Некоторые коровы дурашливо совались в сугробы, задирали ноздрястые морды, отфыркивались ошметками снега.

У самого въезда, придерживая у ворота незастегнутое пальто, ждала Татьяна, напряженно всматривалась в колонну грузовиков. Мишка резко затормозил, нажал ручку дверцы, выпрыгнул и остановился выжидательно. У Виталия Денисыча шибко запрыгало сердце, он тоже открыл свою дверцу. Но ведь хватило ума и выдержки задержаться — Татьяна на глазах у всех обнимала Мишку, целовала его колючие щеки…

Так это все у него было в памяти и на другой день, когда он утром пошел с докладом к Однодворову. Председатель стоял спиною к двери, опустив плечи, волосы его, освещенные сзади электричеством, отливали бронзой. Он резко обернулся, одутловатое лицо его исказилось, очки двинулись по переносице вверх.

— Ну, докладывай.

— Вы же все знаете, — угадал Корсаков, и это было ему безразлично.

— Зато ты не все знаешь… На то, что ты сунул кому-то в лапу, я могу и не обратить внимания. За недогруз соломы вычту с тебя. Но как ты мог избить гражданина Лепескина? Нам звонили по телефону, скоро придет официальная бумага и справка медэкспертизы.

Корсаков не был готов к такому. Он вдруг почувствовал страшную усталость, не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой, и в кабинете будто выключили свет.

— Жалко, что на самом деле не избил…

— Не избил, говоришь? Не в этом дело. Не уверен — не обгоняй. Вот в чем суть.

Корсаков сел за маленький столик, придвинул вплотную к председательскому, утвердил локти, несколько раз втянул ноздрями воздух, окончательно взял себя в руки и, проглотив обиду, хотя Лучников говорил, что это вредно, сказал:

— Я хотел как лучше…

— Так и думал — оправдываться начнешь, — раздраженно перебил Однодворов. — На партбюро оправдываться будешь. И не найдешь ты их, оправданий, их не может быть.

Он сидел уже на своем месте, машинально выдвигал и задвигал ящик стола, и от этого у Корсакова заныло в середине груди. Значит, не успели приехать, Лучников доложил о взятке. Зачем? Ведь деньги отдал Корсаков свои собственные, и кому какое дело, куда он их потратил. Напрасно Лучникову доверился. И нет здесь больше ни одной близкой души, и никто даже доброго слова не скажет за то, что ты по пояс барахтался в снегу, мерз до костей. А Лепескин, чего добивается Лепескин, явно передергивая? Лучшая защита — нападение?

Виталий Денисыч не обратил внимания, что вошел Старателев, и заметил его, когда тот сел напротив, сцепив пальцы в замок и удрученно уставившись в столешницу. Старателев молчал, не смотрел на Корсакова, лицо его сделалось злым, напряженным, будто галстук сдавил шею. Недаром с самого начала Корсаков побаивался Старателева, недаром.

— Ну-с, — раздельно подытожил Однодворов, — пока, до решения партбюро, от должности я тебя вынужден отстранить…

От должности отстранить можно. Но никакими распоряжениями не отстранить человека от самого себя, и, пожалуй, стократ тяжелее было Виталию Денисычу лежать в бездействии, точно связанному, покорно ожидать решения своей участи. Как дальше жить-работать с людьми, к которым он ключика-то так и не подобрал? Что решит партбюро? Ничего хорошего ждать не стоит, он не имеет права просить никакой поблажки. И обвинения Старателева будут поосновательнее, чем Однодворова. И завгар отквитается — давно зуб точит. Из колхоза придется уходить, оставляя после себя худую славу. Куда уходить? Как, должно быть, легко живется тем, кто мотыльком порхает с места на место. Один раз Виталий Денисыч уже ушел, и оказалось, что это не так уж болезненно, и даже праздник был… Но тогда его удерживали, тогда поблагодарили за прежнюю добросовестную работу, и не от работы, не от людей отрывался он — от невозможности жить двойственно. Земля не терпит притворства и лжи — в семье от него этого требовали. Но, может быть, были просто мелочи, и не стоило возводить их в крайнюю степень. А он струсил, аж в соседнюю область убег, чтобы начинать с нуля. Не с нуля. Все свое унес с собой. А теперь получается, что Корсаков — минус единица. И никакие обстоятельства не извиняют: во всем виноват сам, только сам.

И вдруг захотелось в привычные места, туда, где поля до горизонта, лишь тоненькие лесозащитные полоски их расчерчивают, к людям, среди которых не надо было, оказывается, думать, каким боком повернуться; даже в домашнюю неволю захотелось, и не такой уж неволею она представилась…

Кто-то тихонечко, но настойчиво стучал. Корсаков приподнялся, удивленный, сказал: «Не заперто». Однако оказалось, что он закрылся на ключ. Пришлось идти к дверям. На лестничной площадке стоял Печенкин.

— Можно, Виталий Денисыч?

— Можно, можно! Раздевайся, гостем будешь.

— Грузины говорят: «Без вина придешь — гостэм будишь, с вином придешь — хазаином будишь.» — Печенкин торжественно извлек из брючного кармана бутылку марочного портвейна.

— Ты это брось, убери, — запротестовал Корсаков.

— Сперва я стихи прочитаю. У нас в цеху свой поэт был, здорово складно сочинял и всегда в жилу. — Печенкин встал в позу, картинно выбросил в бок руку:

— Ловко, — засмеялся Корсаков. — Ну и хулиганье. Лучше бы такого умельца к делу приспособить. А чего же ты не кефир притащил?

— Коровы у нас пока что его не дают. Да и день у меня особый. Можно сказать, исторический. — Печенкин поставил бутылку, сделал руки по швам: — Разрешите доложить! Вступил я в колхоз. Добровольно и сознательно. Из временного постоянно.

— Балаболишь, как всегда, — поморщился Корсаков. — А завод?.. Или назад дорожка заказана?

— Так и есть! Ну до чего же вы, товарищи со стажем, к нам недоверчивые! Как только поступишь самостоятельно, не по вашему разумению, враз детективами заделаетесь… И Однодворов вылупился на меня, как кот на мышь, которая вдруг замяукала. Понял я за это время многое, — посерьезнел Печенкин; у него часто бывали такие переходы в — настроении. — Слесарил себе, собирал сельхозмашины, а в какие руки они попадают, как они служат, было мне до фени.

Теплом оплеснуло Корсакова. Уставший от раздумий, от неопределенности, он теперь по-особому отметил, что именно к нему пришел Печенкин, и сказал растроганно:

— Что ж, по такому случаю можно.

Он достал из стола единственный свой стакан, сходил вымыть его под краном, пододвинул его Печенкину.

— А штопор, Виталий Денисыч?

— Не обзавелся.

— Ладно, пока протолкнем. После хозяйством будем обзаводиться.

— Дальше-то как? — Виталий Денисыч ногтем щелкнул по стакану.

— Вопрос понял. В город за кефиром ездить буду…

Вино отдавало жженым сахаром, черносливом. Корсаков хотел после себя снова сполоснуть стакан, но Печенкин удивился:

— Недавно из одного котла хлебали, а тут…

— Как у тебя с рукой? — вспомнил Корсаков.

— Зализал. Во, хоть на скрипке играй. Тетке вчера поленницу дров напластал. Заревела моя тетя в три ручья…