— Ешь, — угощала она Артема. — Клубника — пища богов.

Из бетонного погреба она достала пять стеклянных бочоночков с притертыми пробками и краниками внизу. Нацедила из первого бочоночка, и на веранде запахло клубничным цветом. Оказалось, во всех бочоночках разное вино, из каждого сорта клубники — свое. Под испытующими взглядами Нади мужчины снимали пробу, хвалили. Вина были мягкие, игристые, но не безобидные: после третьего сорта у Артема зашумело в голове.

— Ну, а ты как живешь? — спросил Артема Стас, когда, сбросив пиджаки, в домашней обуви они сели за стол. — Что у тебя с ногой?

— Парочку пальцев тундра съела.

— Бедный Артемчик! — пожалела Надя, а Стас попросил: — Как дело было?

— Пурговал возле вертолета двое суток. Из Кур-Хонолаха на базу возвращался, двигатель обрезало.

— На авторотации садился?

— Ну да. Повезло: на сугроб плюхнулся, даже машину не помял. А дуло с морозцем, пришлось в снег закапываться.

…И пошли воспоминания. Вертолетчику-северянину только налей да слушай, не перебивая. Считай, каждый его рейс — история, то смешная, то грустная. Вез однажды охотника-юкагира в райцентр орден получать, и всю дорогу просил его охотник «порулить» вертолетом, связку песцов предлагал. А то пришлось на одной зимовке хоронить двух полярников, точнее то, что от них осталось после трехнедельного хозяйничанья леммингов и песцов: парни поссорились и застрелили друг друга. Разговорился, разошелся Артем, искурили они со Стасом две пачки «Сфинкса», опустошили все пять Надиных бочоночков. Когда Надя проснулась и вышла на веранду, друзья еще беседовали.

— А не рвануть ли мне на пару годиков на Север? А, Надя?

— Ложитесь спать, — сказала Надя, свежая после сна, все еще похожая на юную студенточку. — Во-первых, у тебя зрение, а во-вторых, научная работа.

— …А в-третьих, я забыл, где в кабине компас и как двигать ручку шаг-газа. — Стас невесело усмехнулся. — А ведь я любил летать, Артем. Переберешься к нам, пойду к тебе стажером.

— О господи, — всплеснула руками Надя. — Заговорило ретивое: выпили пять бочонков! А ну в постель сию же минуту… стажеры!

Артему спать не хотелось, он вышел за ворота. Вокруг Стасовой дачи — крыши и крыши, целый город с улицами и переулками, террасами, спускавшимися в низину. Дачи стояли плотно, и каждая не походила на соседнюю. Разрисованная петухами мазанка притулилась к полосатой, как пограничная будка, двухэтажной башне. Дом-шалаш удивленно смотрел единственным окошком на яйцеобразную казахскую усыпальницу, увенчанную телеантенной. Артем растерянно остановился перед сооружением на сваях, похожим на жилище рыбаков государства Заир. Зачем сваи в лесу? Виллы с колоннами, круглые чумы, шлакоблочные сакли, и над всем этим пестрым скопищем строений господствовала дача-минарет, на плоской крыше которой сидела очень толстая женщина в лифчике и пила чай.

Жужжали пчелы, где-то стучали молотком, в раскрытых окнах трепыхались занавески, невидимая женщина пела «Рушничок».

За тополями, по словам Нади, была река, и Артем решил искупаться. Он долго шел в указанном направлении, плутая по переулкам и улицам… чего? Города? Села? Поселка?

Загорелые, крепенькие дети играли в бадминтон, мужчины в панамах замерли, словно изваяния, над шахматной доской, в небе плыло мягкое, ласковое солнышко. Это не походило ни на город, ни на село, ни на лагерь, потому что тут никто ни с кем не разговаривал, никто никуда не спешил, на улицах не было прохожих. Все сидели по домам, молча пили на верандах чай, ели. Снова и снова с чувством запевала «Рушничок» невидимая женщина. Споет до половины, замолчит, потом начинает снова.

Закуковала кукушка, и Артем подумал, что все это похоже на пасеку. И кукушка здесь куковала задумчиво, без страсти, сыто. Как на пасеке.

Наконец Артем вышел на берег и остановился в растерянности. Насколько хватал глаз, берег был утыкан удилищами закидушек с колокольчиками. Удилища стояли так часто, что сливались в сплошной тын. Прохода к воде не было: частокол удочек бесконечно тянулся вдоль берега. Освежиться бы не мешало после бессонной ночи, но опасно: запутаешься в лесках. Артем повернулся, пошел прочь. Он не любил эту реку: двадцать три года назад в ней утонули его родители. «Так тебе и надо!» — обернувшись, сказал реке, имея в виду колючий тын удочек, повторявший линию берега.

Кажется, именно этим утром поколебался Артем в своем решении перевестись в Барнаул. Что-то все было не то и не так, но хотелось отблагодарить тетку за ее великое добро, хотелось, вернувшись, сказать тетке:

— Ну вот, собирайся, теть, поехали к твоим родным могилам.

И до Потайнушки, считай, было отсюда рукой подать, и в конце концов Артем, наверное, подал бы заявление, не разразись в семье Поповых скандал, странный скандал, невольным виновником которого оказался он, Лазарев.

Когда Артем вернулся из Шелоболихи, где больше недели прибирал могилы родителей, Надя вся в слезах попросила его переселиться в гостиницу. Стас, сказала она, болен, случился у него нервный стресс, сейчас он впал в глубокую душевную депрессию.

— Прости, но виноват ты, — сказала Надя. — Вернее, не ты, а твой приезд.

— Что случилось, Надя? Объясни, пожалуйста, — допытывался Артем.

Говорила Надя долго, путано, промокая глаза платком. В конце концов до Артема дошло, что все началось со Стасом после той ночи, когда они проговорили до утра. В понедельник он пришел домой с работы пьяный, совсем невменяемый, набросился с ужасными обвинениями на Надю и вдруг в диком припадке бешенства схватил разводной ключ и в несколько минут сокрушил все аквариумы, все до единого. Потом слег, и лишь сегодня первый день вышел на работу. Однако в норму еще не пришел: молчит, не ест. Надя краснела, вынося Артемов баул, и очень просила не встречаться с мужем. Она не могла объяснить, в чем тут дело, но ведь до приезда Артема все было хорошо: Стас увлеченно занимался своей «милией», читал специальную литературу, и вот разрушил все, чем жил, что любил…

Артем переночевал на вокзале, но утром все-таки позвонил Стасу на работу: надо же было поговорить, а то чертовщина какая-то выходит. В конце концов, проститься по-человечески.

Стас пришел на вокзал за час до отхода поезда, но на лице его Артем не обнаружил никаких следов «стресса». Он шутил даже над собой, но от прощального посошка наотрез отказался: опять «завязал», даже кофе ни капли. Только вода кипяченая.

— В общем, насвинячил я, Артюша, рыдал и плакал, а о чем — сам не знаю, забыл. Что-то вспоминалось, мерещилось что-то… Детство. Ты уж извини нас с Надюхой. Она толковая баба, все понимает. Умная.

Оказывается, после его буйства Надя подобрала уцелевших рыбок, плававших в лужах на полу, и пустила их в ванну, где они прожили несколько дней. Сохранилось даже несколько «милий», и среди них любимица Стаса — Роз-Мари. Но и это еще не все. Нет худа без добра: в темноте, в ванной комнате, почти без кислорода, одна львиноголовка приобрела абсолютно чистый фиолетовый цвет, что может оказаться наследственной мутацией.

Артем забыл, что такое мутация, но переспрашивать не стал. Друг его поправился, и от Нади передал привет в стихах: «До свиданья, друг мой, без руки и слова, не грусти и не печаль бровей…». Однако Артему было грустно, и брови он печалил: не так-то легко терять друзей. Артем наверняка знал: со Стасом и Надей он едва ли еще увидится.

— …Бог с ним, с Барнаулом, — вздохнула тетка. — Заскучал ты, гляжу, а такой приехал с Севера веселый. Садик насажал. Я, поди, нагнала на тебя тоску, дура старая. Не гляди ты на меня: и тут проживу, что мне сделается? А садик красивый какой выходился, кучерявый стал. Рука у тебя легкая. И березки, и липки, и сосенки. Я привыкла к нему, все гляжу в окно. И жильцы все — кто копается, кто поливает.

Артем поглядел на соседний дом. Окно Женькиной комнаты было распахнуто, на подоконнике сидела кукла-гейша и печально смотрела на дождик, на куртинки деревьев, задернутые кисеей мороси. Женьку Артем не увидел, комната ее была пуста. Пора уезжать, подумал Артем. Как все перевернулось, переменилось за три недели! Вот она, Женька, рядом, но сейчас она дальше для него, чем на Сахалине. За три недели, проведенные в Барнауле, Женька отдалилась и стала забываться.

— Я заскучал? С чего ты взяла, тетя? Не умею я скучать. И вот что: давай-ка нальем по рюмашечке огненной воды. И выпьем. Ты права: не на Барнауле же одном свет клином сошелся. Велика матушка Россия. Только ты подожди еще немного, тетя, я найду такое место, какое тебе понравится. И на родные могилы буду возить каждый год. А что, поедем вместе искать счастья? Бери отпуск, и поедем, куда захотим. В Крым, на Кавказ, в Молдавию. Свожу тебя к Василию, к Тимофею. Ну, соглашайся. Хоть немножко отплачу тебе за любовь ко мне, балбесу!

— Нет уж, поезжай один, — отказалась Дора Михайловна. — Зачем тебе старуха? Один искал, искал — не нашел, а от старухи какой прок? Ах, Артемка ты мой, Артемка! И здоровый, и красивый, а доли нет тебе, не выпадает.

— Мне доли не выпадает?! Ах, тетя, тетя! Бог твой на тебя обидится за такую напраслину. Знаешь, как меня зовут друзья-вертолетчики? Счастливчик Лазарев! Во всех портах меня зовут так: Счастливчик Лазарев. А ты говоришь — удачи нет. У кого нет, а у меня удачи хоть отбавляй.

— Ну, нахвастал, назвенел звона, — засмеялась Дора Михайловна. — Чистый братец, отец родимый. Такой же любитель был покичиться да повеличаться…

Она подняла конец передника к лицу, собираясь по привычке всплакнуть, но в коридоре зазвонили. Соседка Маша открыла кому-то, незнакомый мужской голос спросил про Артема.

— Вы дома, Артем? — спросила Маша. — К вам пришли.