— Горячее мороженое со сливками!

— Опять сгущенка! — Леня театрально — скорбно бредет к столу с чайником.

…Втроем, под началом Пятницы, идут они на берег. Напротив гастронома речников подремывает старушечья торговлишка. Покупателей мало, больше пацанва, скидываются на пучок редиски, на стакан малины, скорее из желания проявить самостоятельность.

— Сгребай, мамаша, товар в одну кучу! — нависает над стойкой Пятница.

— Да что ты! Христос с вами! — не понимает торговка.

— Христос-то с нами… Луку вот нет. Берем, берем — оптом.

Торговка суетится, предлагает кусок бечевки, чтоб увязать пучки лука, но Иван, словно охапку травы, кладет его в руки Мещерякова. То же самое происходит у второй, у третьей стойки, и старушки, пряча деньги под фартуки, смотрят им вослед удивленно и с некоторым сожалением — оставили без дела, глядишь, веселей бы и день скоротали!

На палубе парни никак не минуют женщин — маляров, те рады хоть на минуточку отвлечься — поработай-ка в этих испарениях!

— Вот и закуска готова!

Иван — у него руки свободны от поклажи — тискает на ходу подвернувшуюся женщину, успевает уклониться от шутливой затрещины.

И вот на камбузе, обливаясь слезами, рубят и крошат они лук, пока не наполняют несколько стеклянных банок и не уносят свежий засол в трюм.

— Пойдем за картошкой? — потирает ладони Пятница.

А ужин? Пока энергию не отключили!..

Дизеля плавстанции еще не заводили, берегут соляр, его на судне, «на пожарный случай», немного. Поэтому энергией пользуются с берега — протянули кабель от электростанции. Прошлой ночью кто-то оборвал кабель, и судно несколько часов стояло без отличительных огней. Представитель завода инженер Глушаков расшумелся: «Хотите, чтоб какой-нибудь дурак вломился в потемках в борт! Да? Вы этого хотите? Подключайте сейчас же аккумуляторы!» В кромешной темноте коридора жилой палубы жгли спички. «Кто вахтенный?» — гремел Глушаков. Пришел вахтенный: «Ну, я вахтенный — Пятница!» — «Мне хоть суббота, хоть Первое мая! Включай аккумуляторы!» — «Посадим же!» — отвечал Иван. «Ну, посадим, утром подзарядим. Включай!»

Шум этот Виктор слышал и подумал тогда сквозь полудрему: «Пятница! Везде этот Пятница! Фигаро!.. Бог послал этого парня!..»

— Ужин надо варить, — повторяет он и ловит себя на мысли, что вот и сам незаметно попал под влияние Ивана, ждет его веского слова — что скажет?

— Успеешь, успеешь… Картошка, брат, не макаронники.

Леня Мещеряков только головой качает, то и дело дергает за козыречек курортной кепочки, всем нетерпением показывает, что он — готов, раз надо.

— Остальные где дармоеды? Могли б тоже помочь! — говорит Леня.

— А бис их знает, — вяло отмахивается Пятница. — А бис их понимает… Библиотекарь вон у каюты начальника пасется и этот, как его, Вася — моторист…

За картошкой идут на дальний конец затона, где лепятся у околицы частные домики с огородами и дворовыми постройками. Люди живут по-деревенски со скотиной и собственными погребами. И тут побывал практичный Пятница, успел договориться о картошке? Но вот заходят парни уже в третий двор, а хозяйки на деньги и глядеть не хотят.

— Что деньги? — упираются частники. — Нынче продукты дороже денег, сами зарабатываем дай бог. Что-нибудь бы на обмен! Поняли?!

— Что на обмен? — в четвертом дворе не выдерживает Пятница.

— Пароход-то ваш красят? Или вы с другова? Да нет, не с другова, а уж давно примечаю — вот эта верста коломенская на палубе распоряжается, — заворковала бойкая хозяйка.

— Ну, наш… пароход! Надо тебе чего?

— Красочки! — чистосердечно признается хозяйка, и в голубиных, детских ее глазах ни тени смущения. — Эмаль на пароходах добрая, ой добрая, покрасил — и через два часа ходи по полу… Я намечаю в домике прибрать, а на складах пока ведь допросишься, пока допросишься…

Пятница моргает, соображает, как поступить: озадачила его хозяйка — все ж добро не свое, корабельное, казенное, а точней — у маляров придется просить. Он посматривает на помощников, но Виктор с Мещеряковым плечами пожимают: мол, не знаем, как быть!

— Краска не наша. Маляры работают… — хмуро роняет Иван.

— А уж вы договоритесь, договоритесь… Святое дело! — наставляет хозяйка.

— Ладно. Приходи! — кивает Пятница.

И вот она картошечка — горяченькая, с пылу, с жару, с плиты. Виктор распахивает «амбразуру» раздаточного окна. В столовой только трое — Пятница, Мещеряков и самый молодой из команды моторист Гена Бузенков.

Сухощавый, порывистый, Гена обычно носится по судну, как заполошный. Задержится у главного щита, полистает документацию и опять грохочет ботинками то к дизелям, то в турбинное отделение. Делать мотористу в турбинном нечего, но Гена изучает станцию: не на шутку готовится к плаванию. И уж ест после этой беготни! Пятница только чубчик ерошит: куда вмещается в худобу, хоть бы поправлялся!

Любопытно наблюдать Виктору: вроде как семья собирается за столом, а он за хозяйку в этом семействе. Ну, семейка! Тянутся сегодня один за другим. Тучно отпыхивая, с брюшком, обтянутым шерстяным тренировочным костюмом, вкатывается, сверкая лысиной, Глушаков. За ним прошмыгивает в дверь, сутулясь от стеснительности, слесарь — электрик Миша Заплаткин.

— Выспались? — Пятница потеет над третьим стаканом чая.

Работать надо, а не клопа давить. Он и так плоский.

— Остряк! — вспыхивает Гена.

— Вчерашний суп будешь, Геннадий? — предлагает Виктор.

Тот кивает: какая, мол, разница. А Виктору уж и неловко — обманул парня, ведь супу ровно трое суток с рождения. Первый его камбузный опыт. Не рассчитал, сварил — добрый взвод или роту можно было б накормить.

— А что ты, Геннадий, прихрамываешь? — степенно интересуется Глушаков.

— А — а, не привык по этим лестницам бегать…

— Трапами они зовутся, — утирает пот Пятница.

Но нет еще троих — начальника, Васи — моториста и библиотекаря Вовы Кранта. По штатной должности Крант — турбинист. Прилетел он по личному вызову Борисова из Москвы. Налегке заявился — с магнитофоном и портфелем кассет к нему. Когда еще турбины плавстанции запускать в работу: в конце перегона! А пока потчует Вова, услаждает музыкой парней да за Борисовым доглядывает. Тот освободил первого своего адъютанта даже от обязанностей сторожа, которые выполняют парнии на вахтах.

Да вот он, Крант, собственной персоной нарисовался, просунулся в камбузную, в запретную для посторонних, дверь.

— Сюда нельзя! — останавливает его Виктор.

Ранние залысины, вечно припухшие глазки, постоянные шуточки, подначки — что-то неприятное есть в облике этого двадцатишестилетнего парня. Вообще-то Крант — Лапузин, Вова Лапузин по паспорту. Но так уж вышло, что и на «Северянку» Вова прикатил вместе с трестовской кличкой.

— Я на минутку, — мнется Вова. — Подкинь что-нибудь, Виктор Александрович, начальник просил. Сарди — ночек баночку, кофейку… Кранты?

— Празднуете?

— Гости, понимаешь, опять гости! — он уже и «понимаешь» начальниково перенял. — Капитан флота пришел. Надо уважить, да и кой — какие производственные проблемы решить…

День отходит на заречные луга. С комарьем и мошкой накатывается теплынь долгого июльского вечера. Можно спокойно побродить по нагретым палубам — теперь уж никто не хватится, не позовет, отправиться в поселок, в степь, там пахнет разнотравьем и вдалеке, оп приметил с верхней тентовой палубы, пасется одинокая лошадь и ходит человек, такой же свободный и праздничный.

На корме Миша Заплаткин спускает за борт шлюпку. На рыбалку, что ль, собрался? Нет, просто Миша любит подразмяться на веслах — мышцы застаиваются! А без работы он не привык.

Чудной он, Миша. По утрам просыпается раньше всех, окатывает себя забортной водой, делает зарядку. Вечером — разминка — на веслах.

— Можно с тобой? — спрашивает Виктор.

Нагретая за день вода отдает парным теплом. Он уже берется за поручни штормового трапа, как мимо, прогромыхав по сходне, бежит Вова Крант. Следом гонится Вася — моторист. Доска подвертывается под Васиным ботинком, и он с лёта, не успев и вскрикнуть, ухает в воду — в проем между бортами «Северянки» и баржи, с которой днем перегружали оборудование.