— Загляну, доктор! Чем лечить будешь? — разулыбался Леня.

— Доктор у кислых щей имеешь в виду?

— Судовую роль и расписание по тревогам внимательно изучил?

— Когда было? С шести у плиты!

— Изучи повнимательней.

Потом Виктор выбрал время, «изучил». Надо же, капитан Глебов вменил в его обязанности заботу о здоровье «личного состава». За какие заслуги? Вряд ли без этикетки отличит он амидопирин от аспирина. А тут черным по белому: «Сапунову развертывать в столовой санитарный пост… оказывать помощь при ожогах и обморожениях… делать искусственное дыхание…»

Чего в жизни не бывает! Открыл он санкаюту, осмотрелся: топчан, носилки, резиновый жгут для остановки кровотечения из раны, градусник, коробка таблеток с загадочными этикетками, блестящие ампулки — внутривенное, лучше не прикасаться! — бинты, кусок ваты. Все! Полежал на зябком дерматине топчана, развернул носилки — исправны, поработал с резиновым жгутом — хорош для гимнастических упражнений!

Еще раз бухнулся на топчан, поболтал в воздухе ногами: где наше не пропадало!

И тут стук в дверь.

— Входите, больной!

Вламывается Мещеряков:

— Штормовое предупреждение! Пошли живей, а то… из консервных банок придется щи хлебать! Тарелочки летят!

Пронзительный ветер. Волны разбиваются о берег, с кружевами пены откатываются назад, набегая с новой силой. Ни одного судна на рейде. Спасатель и ледокол, покрейсировав зачем-то на середине бухты, по-родственному приткнулись к бортам «Северянки». Только что закончили закачку пресной воды в танки, и свободный от вахт народ отправился фланировать по поселку. Начальство экспедиции тоже на берегу, в штабе проводки судов. Что ж, наверное, завтра караван снимется с якорей и — в путь!

Сыро. Холодно. Диксон. Подумать только, забрались в широты!

Иван Пятница во взъерошенной ветром шубе толчется еще на баке, по своему обыкновению, ищет заделья среди канатов и тросов, отвинчивает зачем-то люк форпика, гаркает в зияющую темноту носового отсека. Отторгнутое от переборок эхо глухо мечется в замкнутом пространстве, пока, обессилев, не замирает в железной утробе судна. Иван дивится своему поступку — этакому неразумному мальчишеству, но, успокоясь, благо, никто не видит, не слышит, спускается в отсек — теперь уж с ясной целью — взглянуть на шпангоуты, обшивку. Излишне беспокоится Иван: палубная команда обследовала там все на свете, а вчерашний небольшой штормец задел караван лишь кромкой, больше напугал, чем наделал хлопот. Хлопотали разве что Сапунов с Мещеряковым, собрали по судну все тряпки, полотенца по каютам, перекладывали ими тарелки, прикрутили даже пустую флягу на проволоку — орлы, ничего не скажешь. А станцию покачало, покидало для острастки, для разминки перед ледовой дорогой и бросило к диксонскому берегу, где и снег еще не таял. Прошлогодний снег!

Льды — иное дело. Будто каменные ядра, будут долбать они фортевень и носовую обшивку «Северянки» — самое уязвимое при буксировке во льдах место. Плевое дело и «поцеловаться» с тяжелой льдиной — с разгону, с лёта, с ходу, и не застопоришь, не отработаешь назад винтом, надейся на прочность обшивки форпика и морское счастье.

Все известно Ивану, по прошлому перегону известно. И теперь еще всей кожей помнит он то состояние свое, когда остроугольная, спрессованная в долголетних дрейфах по холодным водам льдина, проломив борт, оглушительно проблеснула в рваном проломе, а следом напористо ударил голубоватый, тугой сноп воды. Только на мгновение растерялся Иван. И секундами позже, перехватываясь за поручни вертикального трапа, взлетел он наверх, накинув на горловину люка тяжелую крышку, стремительно уплотнил ее колесиками винтов. Форпик заглатывал тонны воды сумасшедшего напора, пока не утолил жажду, пока не выпросталась из моря, не задралась к небу корма, к которой стремительно несся спасатель, и матросы прыгали на эту корму, скатываясь по обледенелой палубе, словно с детской веселой горки. Веселое было дело!..

— Уф ты! — выдыхает наконец Иван, выбрасывая тяжелое тело из люка, глотнув просторного воздуха.

— Не майся без толку, давай к нам! — кто-то из боцманов просунулся в иллюминатор, наблюдает за Иваном. — Давай, говорю, напарника не хватает…

Иван идет к боцманам, которые, предпочтя каюту берегу, режутся в подкидного дурачка. Колода у боцманов пикантная — что ни карта, то дамочка голенькая в рисковой позе изображена. У Ивана в игре ничего путного не выходит.

— Сплошной гарем! Попробуй разберись… Н — да, покажи старухам у нас в деревне, заплюют!

— Ничего, втянешься. Это поначалу — глаза по ложке, а потом — карты как карты, пики и вини… Ну-ка, покрой блондиночку.

Иван суетится, нервничает, неловко мечет карту:

— Где такие водятся?

— Не суетись, с бабами оно без суеты надо, обходительней…

— Да я и так…

Не игра, маета, томление одно. И после ужина, на который пожаловало всего ничего, Иван тянет кока на берег. Есть еще возможность походить по твердой земле: завтра не предвидится, поскольку небо очищается от рваных туч и где-то в глубинах вод назревает то ли штиль, то ли новая буря. Попробуй предугадать в Арктике!

Крупные валы ходят в бухте, с тяжелым надсадным уханьем раскалываясь о сизые гранитные валуны. Ветер тотчас хватается за полы полушубков, заламывает воротники, гонит по дощатому настилу порта к проходной будке. Закутанный в тулупчик, сторож неторопливо отпирает с крючка двери.

— Не махнуть ли по старому адресу? — произносит, поеживаясь, Иван. — Посидим возле печки, чайку попьем…

— Только и всего? — рассеянно откликается Виктор. — Нет, поначалу заглянем в местный музей, я читал, что…

— Глянь на часы! Муз — ей! Ночь на дворе, хоть и белая…

— Подожди, разведаю…

Иван исчезает в подъезде двухэтажного дома, возле которого остановились в раздумье: куда двинуть свои стопы дальше? Нагляделись на местные примечательности, надо же! Спит поселок, псы косматые и те режим соблюдают, спят в заветрии.

— Попили чайку! — Иван явно удручен «разведкой».

Тут со скрежетом еще откидывается форточка на втором этаже, рокочет полусонной хрипотцой:

— Нету ее, понял. Второй уж год, как уехала. Шляются, обормоты…

Иван машет рукой, вздыхает:

— Зимовал я здесь, Витя. Такую зимушку скоротал, век не забуду. Да я ж тебе рассказывал, забыл разве?

— Ничего ты мне не рассказывал…

— Разве? Ладно, все равно опомнись, забудь про свой музей, как-нибудь в другой уж раз! Пошли…

— В другой раз? Ха!

У Ивана свои огорчения, которые мало сейчас занимают его товарища. В ту зиму, когда на электростанции залатывали пробоины, когда дожидались новой навигации, чтоб продолжить путь на Колыму, случилась у него в этом поселке любовь — неожиданная, горькая и бесшабашная, и, может быть, последняя, как думал Иван. Но разломились льды, пришли ледоколы, и надо было прощаться с Диксоном. «Оставайся, Ваня!» — уговаривала женщина. «Я еще вернусь!» — отвечал — Иван. Поздно вернулся. Эх, жизнь моряка!

…Они шли по пустынной улице Диксона. Отдаленный шум прибоя, рассказ Ивана возвращали к реальности Виктора, стряхивая наваждение воспоминаний, он опять пристраивался к размашистому шагу Пятницы, вслушиваясь в его историю, случившуюся на этих оснеженных, холодных берегах.

— А жена? — спрашивает Виктор.

— Жена-то? — Пятница пинает подвернувшийся под ногу камешек. — А я после плавания женился. Почти не раздумывал: пора, думаю, похолостяковал…

Кому не хочет признаваться Иван, так это себе. Пусть не было у них горячей любви, но все ж надеялся он наладить семейную жизнь по житейскому присловью — «стерпится, слюбится»! Надоел Север, льды, холод. Манила деревня, запах земли в огороде, трава, сенокос — извечное, дорогое. Все грезилось и там, под колымским и диксоновским небом!

Стерпится, слюбится! Так оно и выходило постепенно. Молодая супруга утрачивала новоприобретенные за годы учебы в городе привычки. Курить даже бросила. Покури-ка в перекрестном обзоре бдительных сельских старушек. Бросила.