«Показалось солнышко, — думает Люция Александровна, — ушли загорать, забыли выключить телевизор». Но, подойдя ближе, она видит знакомую светло-вихрастую макушку почти вровень со спинкой кресла. Миша уставился на экран. Оглянулся на нее и весь заметно напрягся, вдавился в кресло. Таким способом заявил о своем категорическом нежелании уходить из прокуренного зала, пусть даже на любимый теннисный корт! (Она, преодолевая-недомогание, учила детишек игре в теннис.)

Уселась она рядом с Мишей, чувствуя, что ноющее лезвие в сердце притупилось, и думая о том, что внуку запомнится, может быть, момент их товарищеской близости; запомнится и станет в будущем связующим звеном взаимопонимания между ним и поколением комсомольцев первых пятилеток.

Гигантское волевое и мускульное усилие штангиста, переходящее в мощный заключительный рывок, всегда остро задевало Люцию Крылатову, вызывало у нее непроизвольное «ах!». И сейчас она ахнула. А когда передача закончилась, Миша порывисто вскочил, завопил восхищенно:

— Знаешь, штангист этот громадный, Султан Рахманов, похож на тебя! Ну, не толщиной, естественно, а сам не знаю чем! А, уже знаю! У тебя было такое же лицо, когда ты вчера принесла нам козье молоко, и еще ягоды, и вещи, которые мы забыли, когда пошел дождь!

В Мишиных восклицаниях не было никакого сентиментального сочувствия ни к штангисту, ни к ней, Люции Крылатовой. Да и почему, собственно, могло оно появиться? Штангист делал свою работу, она свою. Жалобы на тяжесть ее груза — бидона козьего молока, ягод и детских вещей — звучали бы, наверно, так же нелепо, как если бы Султан Рахманов стал ныть и плакаться по поводу тяжести штанги.

Однако она благодарно пригладила мальчишечьи вихры, поскольку начало взаимоотношения уже в какой-то степени проявилось.

Или, например, почти не чувствовала Люция Александровна тонкой ножевой боли, когда Миша однажды, перед тем как ложиться спать, рассказал ей и Арише о финальной встрече ватерполистов Югославии и Советского Союза.

— Сначала три — три! — кричал Миша (он обо всем, касающемся Олимпиады, рассказывал во всю силу ребячьей глотки). — Я не знаю, что раньше, когда стали показывать, уже было три — три! Потом четыре — три в нашу пользу, но они почти сразу сравняли счет! Потом наши сделали пять — четыре!

— В борьбе или пенальти? — заинтересованно перебила Люция Александровна.

— У наших вообще не было пенальти, только борьба! — провозгласил Миша и торжествующе заверещал: — Потом наши забили шестой гол, потом югославы пятый, а наши седьмой и восьмой!

— Какая упорная борьба! — искренне восхитилась Люция Александровна.

— Еще не все! — ликующе воскликнул Миша, швырнув в сестренку фантиком от жвачки. — Потом югославы забили шестой и потом так сильно боролись, так сильно боролись и забили седьмой! — Миша передохнул и объяснил тоном сдержанного превосходства: — Они, конечно, хотели еще восьмой забить, но уже была сирена… Я самый первый пришел, — гордо заключил он, — совершенно никого не было, а потом, естественно, все стали смотреть!

Почти совсем притуплялось порой ноющее лезвие. Но все-таки «почти совсем», а не «совсем». И Люция Крылатова, сама удивляясь своей настойчивости, еще раз попытала счастья: попросила у руководства организации московских художников билет на закрытие Олимпийских игр.

— За полную цену, — сказал она, одновременно еще раз прикидывая стоимость той необыкновенной радости, которую она собиралась заполучить для себя лично. Двадцать пять рублей билет, три рубля железнодорожный поезд в Москву и обратно, да, наверно, рублей семь надо дать здешней уборщице, чтобы она присмотрела за детишками и переночевала с ними… Тридцать пять рублей.

— За полную цену, без скидки! — твердо повторила Крылатова, надеясь, что формула «за полную цену, без скидки» гарантирует для нее билет. И, в самом деле, он был обещан, даже с доставкой: кто-то из художников ехал в соседний Дом творчества, где, правда, было много желающих попасть в Лужники, но если Люция Александровна не раздумает и подойдет к поезду, четвертый вагон, считая от последнего, то получит билет за полную цену, без скидки.

— Если же раздумаете…

— Не раздумаю!

Она пошла на станцию с Аришей. Миша метнулся в клуб, проглотив несколько ложек супа, кусочек рыбы и опрокинув на стол чашку компота. Мальчишка непонимающе тряс вихрами в ответ на просьбу никуда не отпускать от себя сестренку. Стало быть, взяла Люция Александровна Аришу на станцию.

Тяжелый ливень хлынул, когда до прихода поезда осталось минут сорок. Люция Александровна неловко подхватила внучку на руки и, преодолевая внезапное головокружение, поспешно зашла в универмаг. Примостилась на подоконнике. Роясь в сумочке — нужные таблетки, как всегда, куда-то запропастились, — она сказала Арише:

— Я только немного отдохну, найду лекарство, проглочу его и пойдем. А ты посмотри, пока я отдыхаю, какие тут красивые платьица и куртки. Ты можешь научиться шить такие же для кукол.

Ариша походила и вернулась: походка лишь чуть-чуть вприпрыжку — не как у Миши порывистое метание туда-сюда, — руки солидно засунуты в карманы дождевика.

— Ты нашла лекарство? — важно спросила Ариша.

— Нашла.

— Ты его проглотила?

— Да.

Ариша удовлетворенно кивнула. Она хотела быть доктором, с большой серьезностью относилась к выбору профессии и, по-видимому, считала невозможным отвлекаться на другие вопросы, не выяснив медицинских. Покончив с ними, Ариша произвела глубокий вдох и на выдохе прошелестела:

— У меня совсем нет куртки, которая здесь висит на вешалке. — Подумав, добавила: — Мише очень нужны джинсы, но они здесь не висят.

Джинсов в самом деле не было видно ни среди детской одежды, ни на контроле.

— Я привезла тебе куртку из Чехословакии, — сказала Люция Александровна.

— Я из нее совсем выросла. А в этой я пойду в школу. У меня уже есть фартук и ленточки.

Зеленовато-карие круглые глаза глядели на Люцию Александровну безмятежно: Ариша явно была уверена, что, поскольку она так обстоятельно объяснила ситуацию, куртка будет висеть не здесь, в магазине, а дома.

Хозяйственную подготовку к школе Ариша начала еще весной: складывала в дальний угол шкафа всякую всячину, объясняя, что «все нужно для школы». Так, словно школа была кораблем, отплывающим в неизвестные дальние страны, где пригодится все, от переводных картинок до ирисок.

Сидя в магазине на подоконнике под безмятежным сиянием Аришиных глаз, Люция Александровна подумала, что все Аришины накопления — смешная забава, а куртка, пожалуй, действительно нужна. Спросила продавщицу о цене.

— Тридцать пять рублей, — ответила та, даже не взглянув на ярлычок. — Немного дороговато, потому что красивая дополнительная отделка. Помпоны. Вышивка. Опять же алый цвет очень приятный. Олимпийская куртка, две у нас всего-то и были, одна осталась.

— Хорошо, — сказала Люция Крылатова, вынимая из сумки кошелек.

Ариша безмолвно-внимательно следила за происходящим. Убедившись, что продавщица стала завертывать в большой лист бумаги не платье, не костюм, а именно олимпийскую куртку, Ариша вспомнила про другие дела. Потянула Люцию Александровну за полу плаща:

— Пойдем на станцию, а то твои художники приедут, а тебя нет!

— Художники нам уже не нужны. Мы идем домой.

Люция Александровна посмотрела в открытое окно. Дождь прошел. Но она не чувствовала ни последождевой бодрости, ни влажного аромата.

— А вы, наверно, сами тоже художница? — спросила продавщица и, не дождавшись ответа, застенчиво объяснила: — У нас олимпийские обязательства, в том числе провести конференцию покупателей. Представители фабрики приедут. Если бы вы согласились выступить. Или хотя бы по почте прислали ваши замечания. Очень красивая курточка, но, наверно, если посмотреть глазами художника, можно заметить недостатки. Вот, возьмите на всякий случай конверт с нашим адресом.

— Можно заметить, — равнодушно согласилась Люция Александровна. Вяло подумала: «Не буду я выступать и по почте ничего присылать не буду, да и рисовать больше ничего не стану».

Миша немного поныл по поводу некупленных джинсов, но сразу же успокоился, узнав, почему покупка не состоялась. Люция Александровна догадывалась, что ее внука обычно волнует не самый факт получения чего-либо, а моральная сторона дела, если люди помнили о его нуждах, значит, все было в порядке, справедливость торжествовала.

Закрытие Олимпийских игр Люция Крылатова смотрела по цветному телевизору в клубе. Взрослые заботливо усадили всех детишек в первые ряды, сами устроились в последних, без обычной перебранки. Может быть, Олимпиада успела научить кое-кого вежливости, благожелательности друг к другу?

Люция Александровна сидела удобно, ей все было видно — и как постепенно угасал олимпийский огонь, и как громадный Мишка плакал, вытирая глаза носовым платком.

То и дело кто-нибудь из сидящих рядом с Крылатовой негромко замечал, что по телевизору смотреть даже лучше, чем на стадионе. И Люция Александровна молча соглашалась: «Да, наверно, по телевизору лучше». И не могла понять, почему остается в душе острое, как лезвие, чувство безвозвратной, непоправимой потери? Какая же потеря, если она видит в ярких красках всю торжественную церемонию завершения Олимпиады?!

«Какая же потеря, в чем она?» — снова подумала Люция Александровна после ухода врача, укладывая вещи к завтрашнему отъезду. В Москве ждет Наталья, которая увезет детишек на Алтай.

Сейчас они использовали, каждый по-своему, час, оставшийся до сна: Ариша перевязывала лапу облезлому медведю, а Миша рисовал олимпийский огонь. Горящий факел выглядел грустно. Миша протянул рисунок Люции Александровне.