И в житейских драматических коллизиях помогали Люции Крылатовой картины мастеров, живописи.

Еще в прошлом году, когда ее буквально преследовало кошмарное видение гибнущего леса, она находила силы в общении со знаменитыми «Соснами, освещенными солнцем» Ивана Шишкина и прелестной прозрачно-лучистой «Березовой рощей» Архипа Куинджи.

Но не смогла Третьяковка помочь Люции преодолеть неудовлетворенность тем, как на холсте возрождались под ее кистью «Наставница и ученица».

Глядя на серовский портрет великой русской актрисы Марии Ермоловой, художница Люция Крылатова проклинала свою бездарность.

Вдохновение актрисы, ее строгое достоинство, ее стремление зажечь людей своей волей и убежденностью было присуще, казалось Люции, сильной натуре современной русской женщины, внешне скромной, сдержанной резьбонарезчицы Анны Шуматовой. Но нет, не хватает у Люции таланта и мастерства выявить в красках и линиях, в композиции то, что она видит внутренним взором.

«Ну что же, не получилось!» — жестко повторила вслух Люция Александровна.

Она деловито оглядела комнату. Все четко, аккуратно, без неразберихи, лишь то, что необходимо. И кажется, правильно распределила она свое небольшое имущество. Остался нераспределенным лишь сад в длинном ящике за окном, в котором первые цветы были посажены ею и Алексеем в память ее матери, Надежды Крылатовой.

Конечно, правильно, что именно эти цветы она срежет для последнего букета себе. Пусть уйдут цветы из жизни вместе с ней. И Алексей с букетом будет выглядеть вполне достойно на неизбежной прощальной церемонии. Она усмехнулась: не будет этих поникших стеблей, чего доброго, по растерянности с пакетиком молока придет.

Люция Александровна встала из-за стола, резко двинув стулом. Положила свое послание внукам за стеклянную пластину книжной полки. Подошла к окну.

Цветы смотрели на нее дружелюбно, без упрека, словно понимая, что судьба есть судьба, одному повезет, другому нет; один умрет под небрежным колесом автомашины, а другой — под квалифицированным ножом хирурга, а третий даже на краю пропасти уцепится корнями и еще, как говорится, сто лет проживет! Судьба.

Хотя и не политые сегодня, цветы как бы старались до последней минуты своей жизни делать присущую им, пусть невеликую, обычную работу. Создавали живительную атмосферу — такие слова нашел для них однажды Алексей.

И секретарь райкома партии Николай Юльевич, вспомнила она, сказал поздно вечером в райкоме нечто похожее. Как он сказал? «Стараюсь делать ежедневно пусть самую малость для… спасения природы от уничтожения». Кажется, так? Или, может быть, «хозяйства от разрухи»? Но ведь, по существу, это — одно и то же! Главное хозяйство страны и всей планеты — природа.

Люция Крылатова потерла лоб и, сама не ведая того, разгладила свою постоянную морщинку между бровями. Подумала: у этого сада за окном судьба потяжелей, чем у Красного Бора! И только она, Люция Крылатова, может подарить цветам лишние часы, даже дни, а может, и недели жизни. А ведь каждый час существования красоты и борьбы за нее важен!

Вспомнилось чье-то окололитературное разглагольствование: «Исчезнет двадцатый век вместе с жизнью и смертью моей». Только мелкие существа, лишенные творческого потенциала, считают, что с окончанием их пребывания на земле наступит конец света. Почему цветы должны уйти из жизни одновременно с Люцией Крылатовой?!

Как жаль, что она в разговоре с Николаем Юльевичем не догадалась привести цитату, которая, наверно, пригодилась бы молодому, жизнерадостному секретарю райкома партии в его борьбе за Красный Бор!

Люция шагнула к застекленным книжным полкам, где уже лежало ее послание внукам, нашла нужный том Достоевского, нужные строчки:

«Идеал красоты, нормальности у здорового общества не может погибнуть… Если в народе сохраняется идеал красоты и потребности ее, значит, есть и потребность здоровья, нормы, а следовательно, тем самым гарантировано и высшее развитие этого народа».

Ей захотелось процитировать Латисову эти слова хотя бы по телефону. Потом бог весть почему она подумала: «Лучше при личной встрече!»

— Алеша! — крикнула она. — Зайди на минутку!

И, увидев его на пороге комнаты, сказала:

— Не буду я резать цветы.

Он молча вышел и быстро вернулся с большим кувшином. Между прочим, на свои деньги купил — специально для их роскошного сада.

Стал поливать цветы. Но не мог всей душой сосредоточиться — мешало какое-то недоумение.

Оглянулся вокруг и сообразил, что его озадачивает: не два чемодана, как обычно, один с ее одеждой и другой рабочий, были готовы к отъезду, а только один: этюдник, краски, карандаши, бумага были аккуратно сложены на тахте и вроде бы оставались дома.

И будто толкнулась в его сердце смутная догадка. Нарушая молчаливый уговор не вмешиваться без приглашения в личные планы друг друга, он спросил:

— Куда все же едешь-то? Что за командировка?

Она вскинула голову — как имела задорную привычку когда-то в молодости, если трудное дело предстояло.

Сказала:

— В больницу еду завтра… А ты не забывай поливать цветы. Может, доживут до моего возвращения!

— Доживут! — буркнул он. — Еще повыкамариваются!

Ему радостно чудилось: достиг он самого главного, что раньше представлялось ему лишь как спасение балконного садика.