Зоя налила полстакана коньяку, но машинально залпом выпила сама, закашлялась, еле выговорила, снова наливая мужу:

— Ну пей же!.. Ну вот, хорошо! — Попросила тихонько: — Ну а теперь скажи: что случилось-то?

— Пожар там случился. Сразу же заметили. Охватил чуть ли не все судно. Считаю, что наш аврал виноват, бездумная авральная спешка, в которой по-всякому могло быть. Вот как на деле-то оборачивается неспособность думать, косность ума и душевная тупость!.. Монтаж крепят скобами, под скобу подматывают лакоткань, монтажница торопилась — мало подмотала. Или другое — она загибает угол провода, нажмет посильней плоскогубцами и может поранить изоляцию; под контролем, когда дали пятикратную нагрузку на пробу изоляции, тридцать секунд выдержала, а на море под воздействием морской соли возникла токопроводимость. Искра проскочила — ну и все!.. Или еще предположение… Хотя, по-моему, это невозможно, но Гребешков, секретарь комитета комсомола, не только предполагает, а прямо-таки утверждает… Он сюда звонил?

— Нет… Откуда он мог узнать?

— Ему Сорвина ничего прямо не сказала, но взбаламутила, пока разыскивала директора. Гребешков прибежал ко мне, внизу меня и Черенцова встретил. Говорит, что сам помнит, как монтажница Дерюгина во время аврала водила иностранцев между верстаками и какой-то аппарат упал. Может быть, повредилось в нем что-то…

— Откуда иностранцы? При чем тут Дерюгина?

— Иностранцы действительно были. Дерюгина разговаривала с ними и показывала им аппаратуру. Но, по-моему, невозможно, чтобы она дала что-то в руки кому-то.

На завод секретарь парткома ушел спозаранку после бессонной ночи.

Ночь эта оказалась бессонной и для Вагранова.

Андрей Степанович уже был в постели, когда раздался телефонный звонок — телефон всегда стоял у Ваграновых в спальне. Настойчивый молодой голос попросил помочь через Москву в срочной эвакуации из северного порта тяжело раненной Пахомовой.

— Ольги Владимировны Пахомовой? — машинально переспросил Вагранов и, так же машинально взглянув на жену, встретил ее совсем не сонный, изучающий взгляд.

Вагранов уже набирал телефон гаража, когда Прасковья Антоновна негромко спросила:

— Ты, надеюсь, не поедешь из-за этой Пахомовой сейчас в редакцию?

В голосе жены не было привычной мягкости. И он, кажется, необычно сухо объяснил:

— Она тяжело ранена. Нужен самолет. Прямой телефон с Москвой у меня только в редакции.

Прасковья Антоновна отчужденно замолчала. Потом — Андрей Степанович уже выходил из комнаты — окликнула его. Он оглянулся: жена лежала, уткнувшись лицом в подушку, плечи ее тряслись.

Кажется, впервые за многие годы супружества Вагранов внутренне подивился тому, как иной раз легко, без видимого напряжения нервной системы Панюша впадала в истерику. И еще подивился тому, что плач ее звучал… даже красиво. Во всяком случае, без визгливых нот.

Вагранов поколебался и вышел из комнаты. И услышал сухой, повелительный выкрик жены:

— Андрей! Сделай так, чтобы эта Пахомова никогда не узнала о твоей помощи!