— Похоже, — медленно повторил он, — потому что задачи в глубине своей похожие. Коммунистическое воспитание, — он своим легким, четким жестом показал на лозунг между колоннами, — по существу, освоение нового. И рейс «Челюскина» был освоением нового.

У него была очень характерная интонация — так, словно в речи звучало широкое эхо южнорусских степей. Донских? Ставропольских?

И Оля Пахомова слушала его, что называется, открыв рот — а может быть, даже буквально так, — потому что он как бы дотронулся своей мыслью до случайной фразы о похожести событий и превратил Олино пустенькое замечание в серьезное, значительное.

— Мы уже забыли, чего там осваивали! Так давно — два года прошло! — воскликнул кто-то.

Он покачал головой:

— Не забыли! Где «фабрика погоды»? Как движутся льды?..

Словно в дымке Оля увидела, как смуглая девушка в красной косынке на черных кудрях потянула его за рукав белого свитера с вопросом:

— Ты сам северный? Или, может, бывший челюскинец?

И Оля почувствовала, что опять краснеет чуть ли не до рева и ненавидит эту смуглую, которая так фамильярничает с ним. Ненавидит еще и потому, что ее ослепительная, уверенная в себе яркость, ее откровенное, демонстративное удовольствие, с которым она схватила и потянула за рукав комсомольца в белом свитере, были странным вызовом всему Олиному существу.

— Нет, не бывший челюскинец. Был матросом на Волге, — сказал он, и характерная интонация стала еще отчетливее.

— Значит, волжское эхо! — подумала Оля вслух.

Он высвободил свою руку, и Оле показалось, что он сейчас отойдет, пропадет, исчезнет навсегда в странной дымке, заволакивающей все перед ее глазами.

— Мы были фабзавучники тогда, хотели пригласить Отто Юльевича Шмидта в ФЗУ и на завод, расспросить, конечно, не получилось, а наш завод хоть и не в Москве, а очень важный, работает для Севера, и некоторые ребята прямо рвались в спасательную, — торопливо сказала Оля.

— Отто Юльевич Шмидт, наверное, будет выступать на съезде от полярников!

— Ой, правда?! У меня мечта — как следует его увидеть! — легко воскликнула Оля.

Синие жесткие глаза взглянули на нее в упор и все-таки куда-то вдаль. В этой дали они, казалось, выбрали то, о чем стоило рассказать.

— Когда-то англичанин капитан Скотт погиб на пути к Южному полюсу. Осталась его записная книжка: она лежит под стеклом в Британском музее рядом с письмами Петра Великого и документами о ссылке Наполеона на Святую Елену. В книжке — просьба капитана Скотта позаботиться о его семье… Понимаете, он был не уверен в том, что позаботятся, он погибал как жалкий одиночка…

И у Оли вырвалось:

— А челюскинская эпопея — какой контраст!

— Ну да! — обрадованно сказал волжанин. Именно обрадовался тому, что Оля поняла его мысль. — А в 1932 году, еще за два года до челюскинцев, наш ледокол «Сибиряков» прошел по Северному морскому пути с востока на запад за одну навигацию, завершил эпоху Великих географических открытий; «Челюскин», обыкновенное торговое судно, должен был начать осваивать путь, проложенный «Сибиряковым». Планомерно. Не как буржуазные смельчаки-одиночки.

— Как вы все это узнал? — удивилась Оля, бессознательно изобретя в тот момент странную грамматическую форму обращения к нему.

Он пожал плечами и, если даже собирался ответить что-то, не мог успеть: стали звенеть звонки, и все, кто толпился в фойе, заспешили в Зал заседаний на свои места.

Как бы смещенные из реальности в мир фантастики, расплывались полуколонны, ложи, линии сцены. И снова, не веря своим глазам, глядела Оля сквозь вихрь оваций на трибуну — все неправдоподобно, все будто не в ее личной судьбе, а на широком перекрестке судеб всего человечества.

— Товарищи, разрешите Десятый съезд Ленинского комсомола объявить открытым! — воскликнул, перекрывая аплодисменты, первый секретарь ЦК ВЛКСМ Косарев.

— Что ты такая красная? Чего ты вертишься? — прошипел Олин сосед, Вячеслав Пылаев, работник заводской многотиражки, который два года назад вместе с Пахомовой закончил ФЗУ. Он был ударником, призванным в литературу, и поэтому получил гостевой билет на съезд. Пылаев был прав: Оля уже не смотрела на президиум, она искала в зале белый свитер и резкий профиль и, наконец, слава богу, нашла — справа, недалеко от ее ряда.

Тогда же, в первые часы работы съезда, Оля Пахомова поняла, что юноша в белом свитере умеет не только рассказывать, но и удивительно цепко слушать и очень темпераментно воспринимать то, что ему казалось важным. «Раньше, — Оля уже мысленно говорила «раньше», хотя, наверное, двух часов не прошло с того момента, когда перед ней появились небольшие синие глаза, — мне казалось, что он чуть-чуть медлителен», — думала Оля.

Она удивилась, когда в тишине слушающего зала «ее волжанин» вскочил во весь рост и зааплодировал.

Косарев говорил о том, что комсомольские активисты должны овладевать тем искусством руководства, которому учит партия:

— …Надо иметь в виду, что резолюция означает желание победить, но не самую победу, а вот у некоторых кругов нашего актива существует чиновничья вера в бумажку, во всемогущественную резолюцию. Написал — значит сделал. В жизни это далеко не так. Можно горы бумаги измарать, испортить — и вместе с тем ничего не сделать!

И Оля Пахомова подумала, что ведь правда: она отвечает за техучебу на заводе; Пылаев требует, чтобы она давала материал для многотиражки, а два занятия подряд сорвались, потому что руководитель семинара инженер Лысогоров не мог прийти из-за аврала в его цехе, вообще несколько суток не спал, не ел — так говорят. Какая же заметка в газету? Сначала надо, чтобы дело было сделано, а потом заметка.

— …Чего не хватает ЦК ВЛКСМ для более четкой работы? Прежде всего своевременной осведомленности о положении дел в отдельных местных организациях, — говорил Косарев. — По этой причине мы иногда не исправляем ошибки на ходу, а фиксируем, что они произошли. А ведь от этого мало пользы. Не всегда умеем разбираться в людях, отчего и происходит, что хорошего работника в местной организации, которого мало знаем, считаем плохим и, наоборот, плохого работника выдвигаем… И в Цекамоле есть излишнее увлечение писаниной, и в Цекамоле некоторые думают, что, раз написал, значит, вопрос решен. Вера в бумажку, нехватка культуры, неумение иногда правильно, как учит нас партия, организовать дело — все это, к сожалению, есть и в Цекамоле.

С каждым словом доклад нравился Оле все больше и больше. И если бы знала тогда Оля Пахомова профессиональное выражение фоторепортеров, она мысленно отметила бы, что в какой-то момент, слушая доклад, она увидела съезд в фокусе. Уже не было расплывчатости, заволакивающей все дымки. Была четкость, резкость, определенность. И сам докладчик был не персоной, приподнятой над комсомольцами в расплывающемся сияющем зале, а «нашим Сашей Косаревым», как называл его весь тогдашний, уже почти четырехмиллионный, комсомол.

Он, докладчик, стоял перед залом разгоряченный, скуластый, темнобровый, в новеньком костюме с орденом Ленина на лацкане пиджака. Знаменитый, как шутили в комсомоле, вихор Косарева падал на его высокий лоб, будто сдуваемый ветром, и Саша Косарев то и дело отмахивал его ладонью назад.

— Воспитывать молодежь, — говорил Косарев, — значит идти в гущу молодежи, выяснять ее сомнения, разъяснять ей линию партии, пропагандировать ленинское учение, помогать молодежи в ее идейном воспитании, образовании, в овладении техникой, в преодолении пережитков старого мира, бороться за каждого молодого человека. Воспитательная работа не терпит общности. Воспитывать — значит переделывать психологию человека до мелочей, а не в основном, помогать формированию его коммунистического мировоззрения.

Не знала Оля, как случилось, но она вскочила и зааплодировала. И, уже вскакивая, увидела, что ее волжанин тоже аплодирует стоя. Одно мгновение они были на виду у всего зала, разделенные лишь несколькими рядами сидящих. И глядели они уже не на Косарева, а друг на друга, удивленные и, казалось, немного испуганные возникшей между ними связью.

А потом — Оля точно заметила это — Саша Косарев взглянул в сторону белого свитера и улыбнулся ему как-то даже задорно. Первый секретарь Цекамола, кажется, знал комсомольца в белом свитере, может быть, даже собирался сказать о нем в докладе. Или уже сказал — не прямо, а косвенно? То, что молодежь, чувствуя предгрозовую атмосферу в Европе, тянется к серьезному разговору, хочет глубже понять свою Родину, самое себя, все на свете, а главное — то, что молодежь тянется к тем своим сверстникам, духовный мир которых богаче, сложнее, которым по плечу задача коммунистического воспитания подрастающего поколения. Ведь это как раз о нем, о юноше в белом свитере, об Олином сверстнике, знающем больше других ее сверстников и умеющем превратить в интересное, увлекательное все, к чему он прикасается своей мыслью!..

Потом всюду — в залах, на удивительной широченной лестнице, мягкой от ковра, у вешалок — все говорили о докладе. Оля не торопилась получить свое пальтишко, просто машинально вместе с другими тянула руку с номерком к ребятам-комсомольцам, дежурившим в гардеробной. И вдруг она почувствовала, что кто-то легко и уверенно положил руку на ее плечо и пододвинул Олю на освободившееся место у барьера. И стала Оля самым счастливым человеком на свете в этот миг! Не оглядываясь, знала, что «он» так помог ей получить пальто. Оглянулась. Встретилась с ним взглядом, и, слава богу, дежурная набросила ей пальтишко прямо на плечи, заслонила смущенную Олю от небольших, будто всматривающихся в даль глаз.

В общежитии, куда поселили всю их заводскую группу, Оля выгладила новую — переделанную из маминой, но еще ни разу не надеванную — черную шерстяную юбку; достала из чемоданчика белую кофточку с отложным воротничком, ни из чего не переделанную, а сшитую недавно прямо на Олю из трех четвертей метра батиста, который лежал у мамы в сундуке.