Все это Оля хотела сказать, но, протянув Андрею листок с рапортом для передачи в президиум съезда, она пробормотала только:

— Мы все прыгали… Кроме одного, который сказал, что лучше напишет про это стихи.

Улыбнулся. И Оле показалось, что синие глаза прямо-таки заглянули в нее:

— Было страшно?

— Да.

— Пойдем слушать товарища Андреева. Я тебя ждал.

«Я тебя ждал!» — мысленно откликнулась Оля.

Они сели рядом. И Оля стала записывать то, что записывал Андрей Вагранов: теперь она сможет еще лучше узнать своего товарища, понять, что он считает наиболее важным, что он берет на заметку, хочет запомнить. Он записал, и Оля записала: «Нам надо обязательно ликвидировать неграмотность и малограмотность — эту основу невежества и некультурности, и тогда мы пойдем вперед еще гораздо быстрее».

Потом Вагранов стал записывать — и Оля вслед за ним — то, что товарищ Андреев говорил об остатках эксплуататорских классов, которые иногда залезают в самые ответственные и чувствительные места советского организма, ведя свою вредительскую работу. И о стахановском движении: то, что оно не терпит никакого застоя, бюрократизма и рутины, и поэтому в отношении его проявляется саботаж и сопротивление со стороны носителей недостатков в нашей системе управления хозяйством. И что комсомол должен всячески помочь партии сломить этот саботаж и сопротивление и развивать стахановское движение еще больше.

И еще очень хорошие слова о стиле комсомольской работы: «…поменьше заседаний, поменьше всякой парадности, поменьше шумихи и словесной трескотни. Побольше скромности и серьезности во всей нашей работе и поведении. Поменьше пишите резолюций и общих директив. Энергичней боритесь с невежеством, хвастовством и верхоглядством. Побольше учитесь и работайте над собой…»

Поставленные перед комсомолом задачи были такие большие, серьезные, и достижения, за которые товарищ Андреев похвалил комсомол, были такие значительные, что рапорт об утреннем парашютном прыжке показался Оле непростительным хвастовством, парадностью, шумихой, словесной трескотней и верхоглядством.

— Дай мне, пожалуйста, тот листок, рапорт про то, что мы прыгали с парашютной вышки! — попросила Оля, когда стихли аплодисменты и приветственные возгласы, провожавшие товарища Андреева с трибуны.

И снова синие глаза понимающе заглянули в ее глаза:

— Я как раз собирался тебе сказать, что твой прыжок сегодня тоже серьезное достижение. И даже, — Андрей помедлил секунду и заключил, коротко пожав Оле руку, — даже личный героизм.

Высшая проницательность любви расшифровала Оле его слова: он хотел закрепить в ней, панически боявшейся высоты, способность к преодолению в себе страха; точно так же, как в первые минуты встречи на съезде, несколько дней назад, он углублял смысл Олиных застенчивых реплик, стараясь вселить уверенность в заводскую растерянную девчонку.

Высшая проницательность любви подсказывала Оле: «Старайся понять его до конца, спрашивай сейчас, именно сейчас, когда он оценил твой поступок, о том, что тебе неясно в твоем избраннике». И Оля, даже на «ты», не на «вы»:

— Ты говорил тогда, на скамейке, помнишь? Говорил, что главное — умение мыслить. И уважать это в других. А как же…

— Уважать тех, кто не с нами? — догадался он. — Понимаешь ли, если человек действительно умеет мыслить, понимать, не поверхностно, а по-настоящему, глубоко, он обязательно придет к Ленину, к нашей Коммунистической партии, к нашему комсомольскому съезду. Ведь согласился же…

— Ой, верно! — перебила Оля, счастливая от взаимопонимания. — Ведь согласился же Алексей Толстой выступить здесь, а он граф! Не буржуй, конечно, но аристократ. И все же пришел к нам. Потому что умеет мыслить, да?

— Да.

Она вдруг погасла:

— Но я… Я не очень умею мыслить… — И закончила шепотом: — Я боюсь, что ты меня не уважаешь.

Он сказал чуть смущенно:

— Я тебя уважаю.

— Я обязательно постараюсь научиться мыслить! — снова просияла Оля.

А через несколько часов, на вечернем заседании, зазвучали торжественные раскаты военного марша. Съезд пришла приветствовать делегация Московского гарнизона. Съезд встречал делегацию стоя. И все — президиум, зал и воины, вошедшие сюда, — были как бы единым гарнизоном Москвы, берущим на себя обязательство «с еще большей силой, с еще большей уверенностью работать над укреплением обороны нашей Родины…».

«Да здравствует великая Коммунистическая партия!..»

«Да здравствует Рабоче-Крестьянская Красная Армия и ее лучший красноармеец, наш железный нарком, первый Маршал Советского Союза — Климент Ефремович Ворошилов!»

«Да здравствует наша Родина, наша прекрасная могучая страна и ее молодое поколение — ленинско-сталинский комсомол!»

Сама удивляясь себе, Оля произносила лозунги так легко и свободно, словно пела лихую песню. И казалось ей, что улыбка Андрея Вагранова лежит на ее плече.

— Сейчас будут зачитывать наше Обращение ко всем бойцам, командирам и политработникам Рабоче-Крестьянской Красной Армии, — сказал он.

— Наше, наше! — выкрикнула Оля.

Андрей рассмеялся, шутливо закрыл Оле рот своей горячей сухой ладонью и тут же отнял руку от ее губ.

— Зачем это? — смущенно нахмурился он.

— Не знаю… Просто мне очень хорошо.

Боялась, что Андрей Вагранов отодвинется от нее, отойдет, выйдет из зала. Нет, по-прежнему и он был рядом, и его улыбка — Оля робко покосилась взглядом. Но Андрей, кажется, уже не думал об Оле — слушал обращение, и Оля стала вслушиваться. Неужели ни одной фразы, ни одного слова из их вчерашней работы над проектом не вошло в окончательный текст? Ах, вошло все-таки несколько слов! Все-все переделано, но несколько слов осталось. Три слова: «мощное техническое оснащение». Хотя теперь они совсем в другом контексте. И все же абзац с этими тремя словами был ее и Андрея Вагранова абзацем, был их живым созданием:

«Ленинский комсомол, как и весь советский народ, гордится могуществом непобедимой Красной Армии, сознательностью и дисциплинированностью ее бойцов, мощным техническим оснащением ее частей».

После окончания вечернего заседания Вагранова вызвали в редакционную комиссию съезда, и он почти не показывался в зале. Но, увидев Олю в раздевалке, в столовой, в фойе, подходил к ней. Спросила однажды:

— Интересно в комиссии?

— Очень.

— А я, хоть вы и не просил, записываю самое главное.

— Молодец! — удивленно похвалил он.

— Было очень здорово, когда выступала делегация Академии наук. Они вышли все вместе на трибуну, стояли перед нами — седые, строгие. Глядели в зал так пристально, будто пытались изучить нас за несколько минут и протолкнуть этим пристальным взглядом в наши головы то, что говорил Карпинский. Он как президент академии говорил первый.

— Интересно?

— По-моему, да. Чтобы мы запасались беспощадной самокритикой и скромностью, свойственной искателям истины, и чтобы с благодарностью прислушивались к основательным возражениям на наши доводы.

— Я буду с благодарностью прислушиваться к твоим возражениям, но постарайся, чтобы они были основательными! — засмеялся Андрей.

— И еще, что нам предстоит не только в нашей стране, но и за ее пределами быть носителями идеи равенства людей и их прав, прав всех народностей.

Оля повторила слова президента Академии наук об идее равенства людей дрогнувшим голосом потому, что для нее слова эти были не просто приветствием съезду: Оля слышала в них свою судьбу — возможность быть равной с ее первым в жизни настоящим товарищем. Он, кажется, понял.

— Не сердись, когда я шучу… Хочешь еще одно задание?

— Конечно!

— Мы собираемая выпустить здесь стенную газету «Веселые абзацы». Запиши, если будут смешные примеры в речах.

И Оля записала очень много из выступления Корнея Чуковского, который критиковал школьные программы Наркомпроса и вступительные статьи для книг Детиздата:

«…Во вступительной статье к басням Крылова о Крылове как о мастере слова, как о величайшем писателе — ни звука. Все предисловие доказывает единственный тезис, что Крылов был прохвост (зал расхохотался), ренегат, раб, лакей, подлипало, что даже обжорству он предавался из-за хитрости (зал опять расхохотался), даже неряшлив был из-за угодничества. Все это может быть так, и статья написана очень талантливо…»

Косарев за столом президиума приподнялся, смеясь спросил:

— Чья статья?

Корней Чуковский назвал автора статьи, Оля не расслышала фамилию. Она заметила, что в ее ряду только несколько человек не смеялись. Она аплодировала и думала, что, хотя Корней Чуковский привел действительно смешные примеры из жизни, они не только смешные, они страшные. И может быть, речь Корнея Чуковского подсказана тревогой? Может быть, писатель хочет заранее подготовить отпор гитлеровской машине «нового порядка», которая душит все живое, сжигает на кострах книги, уничтожает и унижает культурные ценности?! Может быть, Корней Чуковский привел свои примеры для того, чтобы не допустить в нашей стране никакого унижения культурных ценностей?

Нет, смешное в речи Чуковского было на самом деле совсем не смешным. Но ведь весь съезд смеялся?

«Рассказать Андрею или нет? Еще сочтет меня самонадеянной буржуазной индивидуалисткой, противопоставляющей свое мнение всему съезду!» — думала Оля. Было страшно — так, что даже сердце замирало, — потерять хорошее товарищеское отношение к себе человека, которого она полюбила. Окончания речи Чуковского не слушала, гадала: рассказать — не рассказать? А после заседания побежала в комнату редакционной комиссии съезда. Андрей увидел Олю на пороге, вышел, отвел в сторону.

И так, словно стояла она на краю площадки парашютной вышки, Оля столкнула себя в неизвестность — сбивчиво рассказала свои крамольные мысли: