9. Выполнимо или невыполнимо?

Старый корпус нового огромного производственного объединения. Старый завод. Чудится Люции Крылатовой, что по длинному, загроможденному оборудованием пролету придет она в давнее предвоенное прошлое, в свой цех, к своему токарному станочку.

И услышит краткое распоряжение взмыленного комсорга: «Люсенька! Домой не собирайся! Конец месяца — аврал!» Или длинную просительную тираду товарки-станочницы услышит: «Люська, разреши, как профорг, с нынешнего собрания сбежать, опять серая скучища будет, я в прошлый раз сидела, теперь пускай кто-нибудь другой!»

— Мой завод, — сказала художница секретарю парткома Виктору Филипповичу Петрову, когда вставала на партийный учет. — Здесь меня, ученицу токаря, принимали в комсомол; здесь на комсомольском собрании обсуждали, когда я впервые в жизни портрет набросала, обвиняли, что получился не портрет, а карикатура на приемщика ОТК. Здесь же мне утвердили характеристику для поступления в художественное училище, на вечернее отделение. Мастер цеха даже назвал меня «рабочей косточкой», хотя я не из рабочей семьи, а из крестьянской.

— Я читал вашу автобиографию, — кивнул Петров, показав на аккуратную картонную папку, лежавшую на столе.

Он говорил медленно — так говорят люди в цехах, стараясь находить моменты относительной тишины в привычном заводском шуме. И похоже было, что в его внимательных темных глазах мелькал энергичный отсвет раскаленного металла. Горячий веселый блеск, несовместимый с жестким каркасом официальной беседы.

— Мать мне имя придумала. Фантазерка она была удивительная до самой смерти, она умерла недавно. Наталью, дочку мою, Ледей называла. Что-то вроде сокращения от лебедя. Ей нравились лебеди в Гайд-парке, она ведь в Лондоне жила до революции. Горничной в богатой русской семье, уехавшей еще до первой мировой за границу.

— Я читал вашу автобиографию, — снова кивнул Петров. Он понимал и чувствовал, что надо вести беседу как диалог, а не монолог художницы или свой собственный. Но собеседница была не из привычного заводского контингента. У Петрова не было опыта общения с подобными «ягодами не моего поля», как он мысленно предупреждал себя еще до встречи с Крылатовой. Виктор Филиппович вообще возражал против прикрепления художника к партийной организации производственного объединения — зачем нам люди с таким «гостевым статусом»?! Нечеткость в этом и просто-напросто непорядок! Уступил только просьбе Латисова, первого секретаря райкома партии. А в ходе нынешней беседы предвзятое отношение Виктора Филипповича к художнице стало меняться, Крылатова производила хорошее впечатление. И это тоже настораживало секретаря парткома. Он обычно принимал, даже охотно принимал, любые коррективы своего мнения о человеке, лишь бы они шли от разума, а не от эмоций! И тем более не от воздействия женского обаяния! Все это мешало диалогу, делало Виктора Филипповича сухо-немногословным.

— Продолжайте, пожалуйста, — сдержанно предложил он, не заметив сначала, что Люция Александровна уже продолжает:

— …Когда началась эвакуация, не смогла расстаться ни с людьми, которых Москва удержала, ни с машинами. Однажды ночью иду по цеху, полупустому уже, и чудится, что станки на меня укоризненно глядят всеми своими шестеренками… Мой завод! Задумала серию портретов современных производственников. Решила для более тесной связи с коллективом попроситься к вам на партийный учет.

Петров слушал, хмурясь. И Люция Александровна подумала, что, как бывало с другими ее собеседниками, секретарю парткома не нравится ее бессознательный профессионализм: привычка разглядывать человека, портрет которого ей захотелось написать.

Ей сразу же показалась интересной моложавая физиономия Виктора Филипповича — со смешанным выражением уважения, сомнения и легкой насмешки. Так, словно секретарь парткома был склонен поиронизировать и над самим собой, и над окружающими, но боролся с привычкой, не подобающей его положению.

Крылатова отвела взгляд, как бы молча извинилась за бесцеремонное разглядывание собеседника. Вслух объяснила:

— Вы не удивитесь, если я скажу, что вы очень похожи на мастера, который когда-то учил меня токарному делу?

— Наверно, почти все рабочие люди чем-то похожи друг на друга… Приятно вспомнить прошлое, — продолжал Петров, и в голосе его звучала улыбка. — А вообще-то сентиментальный тупик: ох, какие мы были задорные, какие романтичные, какая увлекательная была… штурмовщина! Впрочем, успокою романтиков: во многих цехах имеются традиционные авралы в конце месяца.

И тут же Петров иронически прокомментировал свои слова:

— Традиционные авралы! А собственно, что такое традиции, в частности заводские? Традиции — не просто то, что было и продолжается, а то, что мы стараемся сберечь из прошлого для правильного формирования будущего!

Сейчас, идя по щербатым лестницам, обшарпанным переходам, пролетам и коридорам старого корпуса производственного объединения в инструментальный цех на профсоюзное собрание, Крылатова вспоминала ту первую свою беседу с Виктором Филипповичем Петровым. Его определение традиций давало ключ к пониманию того, как складывается, как формируется будущее здесь.

Различные моменты, различные факторы многогранной жизни объединения можно, размышляла Крылатова, пользуясь «ключом» секретаря парткома, подвести под две рубрики:«благодаря» и «вопреки».

Например, Будущее — именно так, с большой буквы — формируется здесь вопреки тому, что некоторые корпуса старые, их цеха почему-то с давних пор так и остаются непереоборудованными, там тесно, темно. Будущее также формируется благодаря тому (Крылатова вспомнила вечер памяти Рефрежье, выступление американки), что людям ограниченного кругозора и робкого сердца противостоят другие. Такие, как Петров. Она мысленно запнулась: еще не была уверена в своей оценке секретаря парткома. То, что Виктор Филиппович сразу же перевел отношение к прошлому из сентиментального русла в деловое, Крылатовой понравилось. Он даже тем самым косвенно одобрил ее: мол, не такая еще старая, рановато застопориться на восторженном отношении к собственной юности — было в прошлом прекрасное, было и неважнецкое!

«Цеховые профсоюзные собрания, правда, были скучноватыми!» — мысленно признала бывшая Люська, избранная в 1939 году, в свои неполные восемнадцать лет, профоргом цеха.

Сейчас, в сентябре 1979 года, то есть ровно через 40 лет, Люция Александровна Крылатова вошла в зал конференций этого, же инструментального цеха.

Отчетное профсоюзное собрание только что началось: председатель цехового комитета Владимир Николаевич Рыжиков еще устраивался обстоятельно на трибуне. Кажется, это ему было нелегко — слишком мало места.

Рыжиков начал свой доклад тихим голосом со стандартных фраз. Люция Александровна в них не вслушивалась, искала глазами Горелова. Нашла. Он жестом показал, что оставлен свободный стул для нее. Пробираясь между рядами, Крылатова обращала внимание только на тесноту. Наконец села и оглянулась: боже мой, так это же бывший красный уголок, самый большой на тогдашнем ее заводе! Название стало гораздо более значительным, а сам «зал»… Серые облезлые стены, круглые матовые абажуры на потолке явно засижены мухами…

— У нас есть еще красный уголок. Новенький. Но не вместительный, — тихо сказал Горелов, интуитивно угадав ее впечатление.

Унылая обстановка, казалось, была под стать докладу, который монотонно зачитывал Рыжиков. «Прилип взглядом к страницам, потому что забюрократился и, наверно, не знает цеховых проблем!» — подумала Крылатова. Рыжиков показался ей довольно колоритным персонажем. Сочетанием несоответствий: мощная фигура и тихий, почти робкий голос; тяжелый подбородок и губки бантиком, модный костюм и явная неуклюжесть — даже в том, как переворачивает страницы, как вытирает тыльной стороной ладони пот со лба.

Горелов заметил, что Люция разглядывает докладчика, и с обычной способностью интуитивно угадывать ее впечатления и недоумения негромко буркнул:

— Для него это праздник, потому принарядился.

Помолчал, подбирая более убедительные слова для характеристики докладчика, но сказал только:

— Лучший свой костюм надел, все заметили!

— А я что? Я — ничего! — шепнула Люция и повела взгляд в сторону от докладчика направо по стене с пятнами и полосами то ли осевшего табачного дыма, то ли заводской копоти и… натолкнулась взглядом на «Портрет Паука». Подумала, что, пожалуй, не сразу отыщешь его среди пятен и полос, даже если нацелишься разыскивать. И тут же другое подумалось: нет, все-таки слишком бросается в глаза ее «Паук»… И подпись — не ею, а кем-то здесь придуманная — уж очень выпирает: «Бюрократ».

«Стало быть, назвали изображенную отвратительность, — с удовлетворением подумала художница, — именем того зла, которое признается наиболее опасным здесь». Она продолжала мысленно рассуждать: «По-видимому, для данной общественной профсоюзной среды самая главная скверна — бюрократизм. Поэтому назвали «Паука» бюрократом. А допустим, ученые, считающие, что главное зло паутина дилетантизма, опутывающая науку, может быть, поставили бы под ним подпись «Дилетант». Писатели наверняка окрестили бы «Паука» плагиатчиком — за цепкие вороватые лапы и глазки, высматривающие добычу. А если бы «Паука» увидели преподаватели Наташиной школы, то, вполне возможно (Люция чуть не хихикнула громко, со злым удовольствием), он был бы назван совершенно конкретно: «Склочник Шашлыков Матвей Егорович».

Однако, продолжала она размышлять, неужели все-таки есть у «Паука» прототип? Почему стали отчуждаться от ее фантазии будто не придуманные, а срисованные глазки-гвоздики, длинная плотоядная улыбка, крючковатые проволочки-лапы? И нахохленность, кажущуюся сначала позой застенчивости, а при более внимательном рассмотрении — комком затаенной злобы, ей-богу, видела она где-то! Неужели так-таки бессознательно срисовала с кого-то? Может быть, на заседании Комиссии по экологическим проблемам? Нет, не было там никого с отвратительной или даже просто несимпатичной внешностью! Нет, не находила художница в памяти никого, кто мог бы сойти за прототип ее персонажа!