— Такой «полтинник», как вы, Мария Федоровна, я на сто рублей не променяю, ей-богу! Так что и не думайте ни о каком отъезде!

Ничего не поняв, Мария выбежала из кабинета. Степан Филимонович остался доволен. Ведь он выполнил трудную задачу! Объяснил без пропагандистских красивостей ценной сотруднице, которую, как он только что узнал, разыскивают зарубежные родственники, важнейшие преимущества ее советского гражданства: хорошо оплачиваемую службу без тени угрозы безработицы и уважительное отношение начальства без тени дискриминации к ней как к женщине, дискриминации, столь распространенной в капиталистическом мире!

А у Марии Святогоровой, выстукивавшей на машинке очередную срочность, обиженно дрожали губы. Конечно же, гнездилась в ней дурацкая наивность, позволившая мечтать, что Учреждение (она мысленно величала место своей работы с большой буквы) разрастется в советскую фирму международного масштаба, что она, Мария Святогорова, выучив к тому времени не только стенографию, но и несколько иностранных языков, займет видный административный пост и будет вносить серьезный вклад в развитие фирмы…

На другое утро Мария Федоровна Святогорова вручила Степану Филимоновичу Смирнову заявление с просьбой уволить ее «по собственному желанию» и молча вышла из кабинета начальника.

— Как волка ни корми, он в лес глядит! — пробормотал Степан Филимонович, дважды перечитав заявление своей безупречной секретарши. Он был расстроен. Поступок Святогоровой он мог объяснить только влиянием подрывных действий правых сил в Чехословакии!

— У тебя российская прямолинейность в характере! — упрекнул Марию любовник-юрист. — Надо было разумно примениться к обстоятельствам, дождаться вызова от родственников и уволиться на основании необходимости воссоединения семьи!

Когда пришел вызов Марии Федоровне Святогоровой-Фишман, обоснованный справками о тяжелой болезни ее одинокой родной тетки по матери, а также об инвалидности в результате пребывания в гитлеровском концлагере ее дяди по матери, юрист-любовник помог Марии получить разрешение на выезд за границу. «Действовал через свои каналы» — так он выразился. Попросил ее использовать за рубежом все возможности для вызова его самого с женой, детьми и, было бы очень желательно, с двоюродным братом. Тем более что, как намекалось в сопроводительном письме родственников, Марию ожидала вполне реальная возможность получения наследства согласно завещанию родной тетки по матери.

Получая в ОВИРе документы, Мария чувствовала себя глубоко обиженной. Она слышала о трудностях, которые якобы выпадали на долю советских граждан, желающих покинуть родину. Но у нее-то не было никаких затруднений! Ее отпускали так, будто она не представляла абсолютно никакой ценности для Советского Союза, для Москвы!

За границей Мэри Фишман — так именовалась она теперь — быстро и почти полностью утратила свою обидчивость. Почти — потому что, сначала сама удивляясь себе, она здесь реагировала лишь на оскорбительные домогательства мужчин или, наоборот, на отсутствие джентльменских знаков внимания к ней и тем более на пренебрежение ею. Со временем Мэри перестала удивляться самой себе, сообразив, что она подсознательно приспособилась к вековым устоям и обычаям страны, в которую попала. На нерасшатанных этих устоях было как бы начертано, что дети, кухня и церковь, а также, понятно, секс — единственная сфера интересов женщины.

Мэри не обидело, когда довольно быстро по приезде она выяснила, что вызов, посланный родственниками, был основан на продуманном расчете: им нужна была няня и кухарка. «Ведь в странах высокой цивилизации просто невозможно найти прислугу! Понимаете, Мэри, культура — одно, цивилизация — другое. Большой театр у них есть, а туалетной бумаги нет! Кстати, привычные для нас, европейцев, клозеты тоже имеются, как вы прекрасно знаете, далеко не везде».

Не только не обижали, но и не удивляли Мэри рассуждения родственников; она поймала себя на мысли, явно не подходящей для человека, уехавшего навсегда из Советского Союза: «А чего еще ожидать от наших идейных противников!» Так-таки и подумала! Хорошо, что вслух не ляпнула.

Не обижали и не удивляли Мэри признаки нового для нее мира, но гордость ее задевали.

Ладно, она докажет, что, хотя выросла и воспитана в «отсталой» стране, нынешняя Мэри Фишман не так глупа и наивна, как может показаться! И врать изворотливо она сумеет не хуже своих здешних родственников!

В ответ на предложение — в меру любезное, в меру циничное — быть либо кухаркой на приличном жалованье, либо няней Мэри вздохнула:

— У меня особый вид заразной эпилепсии, известный только в Советском Союзе! Боюсь, мне придется покинуть ваш дом как можно скорее, чтобы не навлечь на вас беды. Ведь если журналисты узнают, что у вас была заразная больная, они из этого вполне могут состряпать сенсацию! — И Мэри устремила на родную сестру своей матери печальный взгляд библейской Рахили.

Тетка была умна, давно получила здешнее гражданство и хорошо знала нравы местных журналистов. Ее изучающий взгляд встретился со взглядом советской племянницы. Скорее всего, приезжая родственница врет. Скорее всего, лживость вообще в ее натуре. Но нельзя рисковать спокойными, размеренными взаимоотношениями с добропорядочными соседями. Возможно, Мэри сравнительно легко выпустили за границу именно потому, что она — нечто вроде заразной биологической бомбы замедленного действия!

Взлет собственной фантазии заставил тетку осторожно попятиться от собеседницы. А что, разве не может быть такого? В конце концов, кроме Большого театра у них есть всяческие ракеты, космические корабли. И памятник Дзержинскому, как изображено на открытках.

С типичной изобретательностью, как мысленно отметила потом Мэри, родственники решили устроить ее на работу в редакцию газеты «Полярный Экспресс». Если и обнаружится когда-нибудь, что Мэри Фишман, в прошлом Мария Святогорова, заразна, то не будет же пресса беспощадна к члену местного журналистского клана!

Сидя за секретарским столом перед забытой чашкой остывшего кофе, Мэри мысленно обозревала всю свою жизнь. С хмурым усердием. Ибо новые козыри для самоутверждения не найдешь, просто пошарив по столу!

Мэри машинально провела взглядом по аккуратно разложенным деловым бумагам, брошюрам, журналам. И вся подобралась, как перед прыжком: дневник Фрэнка Юхансона! Может быть, это и есть новый, необходимый ей козырь?!

Тогда, более двух месяцев назад, Мэри, вбежав в кабинет редактора, чисто интуитивно, как она уверена теперь, схватила со стола знакомую ей толстую тетрадь. Схватила, несмотря на общеизвестную формулу «не прикасаться ни к чему на месте убийства». Рисковала, конечно, поскольку слышала о придирчивости Центрального полицейского управления страны и его группы расследования убийств. Однако еще большим риском было оставить дневник на письменном столе убитого редактора: кто знает, какие двусмысленности и откровения, убийственные для ее служебного положения, содержала толстая тетрадь?!

Мэри засунула дневник под кипу бумаг. Если бы нашли его полицейские, наверно, она выкрутилась бы как-нибудь! Но убийство, видимо, не относилось к разряду сенсационных; полиция занималась необходимыми формальностями явно без энтузиазма. Кажется, вообще никто не был особенно заинтересован в тщательном расследовании дела.

Тогда же, более двух месяцев назад, Мэри полистала толстую тетрадь. Нет, ничего порочащего ее как порядочную женщину, ничего губительного для ее служебной карьеры не было в дневнике Фрэнка Юхансона.

Но там были небрежно зачеркнутые строчки, которые ранили женское самолюбие Мэри, вызвали у нее вспышку ревности к той, которая уже была за пределами страны, и ненависти к тому, кто уже был за пределами любых чувств. К Люции Крылатовой и Фрэнку Юхансону.

Мэри, с ее обостренной обидчивостью, ныне чисто женской, мерещился роман Фрэнка с русской художницей за вычеркнутыми, но легко читаемыми строчками в дневнике — о темно-золотистых ярких глазах русской, о живых бликах тени и света на ее лице, о ее стройной фигуре. Роман с недолгой гостьей из Советского Союза и предательство по отношению к Мэри, преданной, ненавязчивой любовнице с десятилетним стажем!

Вспышка ревности и ненависти довольно быстро угасла, ее вытеснила забота о дальнейшем, служебном и женском, будущем. Осталось где-то внутри Мэри мстительное желаньице отплатить Фрэнку, так и не женившемуся на ней и, оказалось, способному завести роман под ее носом! Мертвый, ну и что! Значит, памяти его отплатить!

Мстительное желаньице дремало в ней, и, чтобы не будоражить его, Мэри не раскрывала больше толстую тетрадь. И даже не глядела на давнишнюю кипу бумаг, под которую засунула ее.

Сейчас, готовясь к откровенному разговору с новым редактором, Мэри вытащила дневник Фрэнка Юхансона.

Мэри думала, что ее ожидает пространное и не слишком приятное объяснение с господином Зейлером. Она ошиблась.

Ричард Зейлер был молод, энергичен, ценил время. У него были цепкие синие глаза и, очевидно, столь же цепкий ум.

Мэри не пришлось доказывать новому редактору, что материал о взаимоотношениях Фрэнка Юхансона и Люции Крылатовой может очень пригодиться «Полярному Экспрессу» на его новом маршруте в сторону от Москвы! Господин Зейлер с полуслова понял важность козырной карты своей секретарши. Более того, снабдил ее тут же сам дополнительными козырями: Мэри хорошо знает Москву, в ее обязанности будет входить отныне контроль за тем, чтобы не было ляпсусов в тех или иных описаниях Москвы, допустим, в рассуждениях Фрэнка Юхансона о советской столице, если «Полярный Экспресс» будет публиковать выдержки из дневника бывшего редактора, возможно расшифровав и расширив кое-какие неразборчивые записи. Кроме того, Зейлер, постарается находить время для бесед о Москве и Советском Союзе с Мэри Фишман, в прошлом Марией Федоровной Святогоровой.