Нет, гордость могла позволить Клавдии лишь одно — с достоинством прислушаться к мужниной критике.

— Знаешь, Алик, ой, извини, Фред, я, пожалуй, буду писать стихи, а не рассказы про таможенников и пограничников. Иногда буду переводить что-нибудь. Или буду делать самое полезное для литературы: писать критические статьи!

— Ну что ж, — легко, почти по-ребячески, улыбнулся Мараньев, мысленно с удовлетворением отметив, что, как всегда, справился со своим морганием. И тут же осуществил радующую потребность — снова шлепнул жену пониже плотной спины.

— Понимаешь, — еще более оживилась Клавдия, — я поняла, что критики просто не замечают некоторых выдающихся современных поэтесс. Я тебе сейчас докажу! Еще зимой знакомая продавщица в киоске всучила мне, как обязательный довесок к журналу мод, книжечку стихов одной поэтессы, такая простая русская фамилия, все время забываю, потому что критики о ней ничего не пишут и, наверно, поэтому никто не покупает. А стихи великолепные, я даже переписала.

Клавдия Ефимовна, уверенно поворошив аккуратное хозяйство своей элегантной сумочки, вытащила листок бумаги и прочитала не картавя:

Дальше тоже списала, но куда-то листок запропастился.

Клавдия Ефимовна взглянула на мужа. Физиономия его была непроницаемой, как обычно в тех случаях, когда Альфред Семенович не одобрял суждений супруги.

— Стихотворение называется «Свои», оно прямо-таки про тебя и про меня, — настаивала. Клавдия, — все как у нас: картины, статуэтки, бронзовый лама, правда, английского гобелена нет, но гардины французские ничуть не хуже! Я нарочно прочитала это стихотворение почти целиком, чтобы ты почувствовал. Но раз до тебя не дошло, то послушай, наизусть прочту три строфы из другого стихотворения этой же поэтессы. Оно называется «Чужие»:

Взгляд Альфреда Семеновича заинтересованно обострился — знакомо для жены. Она обрадовалась:

— Дошло?!

— Насчет лжи неплохо, — согласился Мараньев. — Можно догадаться, о чем речь. Я сам часто думаю, — продолжал он с неожиданной для него самого искренностью, — что понятие «ложь» трактуется у нас ненаучно, односторонне, только отрицательно.

— Вот видишь! — перебила Клавдия. — Великолепные стихи! Как они на Западе прозвучали бы! А у нас критики не замечают, хвалят все старомодное: Ларису Васильеву, Юлию Друнину, Беллу Ахмадулину, Реброву, Кузовлеву, бог знает кого!

— Ты неплохо знаешь современную поэзию! — в голосе Альфреда Семеновича прозвучали и удивление, и одобрение. — Может быть, в самом деле попробуешь высказать в прессе свои оценки. Для начала как читательница, допустим, в газете «Вечерняя Москва». Я немного знаю главного редактора, попрошу его обратить внимание. А потом в журнал «Привет». С главным редактором я встречаюсь в Комитете защиты мира. Можно будет предложить, — размышлял вслух Мараньев, — чтобы его родственники, они все что-то пишут, выступили у нас, а ты сделала бы вступительное слово о творчестве этих родственников, а потом главный редактор дал бы хороший отчет у себя в журнале.

Клавдия Ефимовна глянула на мужа с девическим обожанием.

— Я тебе еще прочту, — сказала она проникновенно. — Самое лучшее из всего, что я знаю. Прямо как будто я сама написала; все, что у меня внутри копошится, все точно она выразила! Слушай внимательно!

Изумительно, правда? Жалко, забыла, что там у нее дальше. А какое знание современной моды! Например, она отмечает, что в Советском Союзе тоже появились сарафаны с прошивками.

— По-моему, скорее тема охраны природы, — неуверенно сказал Мараньев. — Загрязнение окружающей среды, ядовитые вещества в дожде, в дыме могут, действительно, привести к эпидемиям, к массовой смертности. Тогда, конечно, придется использовать все кладбища… Но я не думаю, что такое может случиться в недалеком времени, как предполагает эта авторша. Могут получиться примечательные стихи, хотя…

— Что значит «получиться»? — перебила мужа Клавдия, — Я их в журнале читала!

— Но ведь это еще подстрочник.

— Уже стихи, а не «еще подстрочник»! — Клавдия возмущенно передразнила супруга. — Ты плохо разбираешься в поэзии. Знаешь, какой, по-моему, главный признак хорошего стихотворения? И даже не по-моему, а я слышала по телевидению или, может, по радио Пантелей Порджаков выступал и сказал то, что я тебе сейчас повторю: во-первых, поэт должен уметь утверждаться, то есть выражать убежденность в своем превосходстве над окружающими и в том, что ему все дозволено. А у этой поэтессы одно стихотворение так и называется «Вседозволенность». Слушай, я тебе прочту! Хотя всего не списала, первые строчки и последние:

А в конце так:

Последние слова Клаша произнесла со злобным торжеством, показав мужу кукиш.

— Теперь понимаю, стихи первой поэтессы о том, что она вступает в первосортную связь! — пробормотал Мараньев.

— Ты перепутал ее строчки, — покачала головой Клавдия. — Но я сейчас не про нее, а про Порджакова. Он еще сказал: стихотворение хорошее, если заставляет слушателя или читателя подумать, что он сам сумеет написать похоже. А первая поэтесса, которую я тебе читала, и вторая заставили меня так подумать. И я написала. Назвала тоже «Свои». Подразумевается, — Клавдия с необычной для нее застенчивостью покосилась на мужа, — что встретила очень красивое существо. Двадцать лет назад… Тебя встретила, понимаешь! Вот как у меня получается, послушай:

— Третья строчка не такая складная, как первые две, — сказала Клавдия. — Но, если все гладко, могут сказать, что произведение мое старомодное.

— А ты, Клаша, возьми вместо «чаща» слово «глушь», тогда ритм сохранится, — предложил Альфред Семенович, невольно вовлекаясь в забавную игру — составление рифмованного ритмического текста. — А вместо «имеется» сделай «скрывается». Лучше будет. Потому что «имеется» какое-то слово снабженческое.

— Верно! — обрадовалась Клавдия. — В нем скрывается сила подспудная, а вокруг него глушь изумрудная! Так совсем складно! А знаешь, откуда я взяла слово «изумрудная»? Я примеряла этот браслетик, — Клавдия Ефимовна покрутила левой рукой так, чтобы слабое сияние звездного неба упало на браслет, — и меня словно потом прошибло: какую прелестную вещицу с большим изумрудом, а вокруг бриллианты подарил мне Валерий Яковлевич Золин! Вот откуда в стихотворении «чаща изумрудная»!

Мараньев заморгал. Каменно переспросил:

— Золин подарил тебе браслет? Когда?

— Еще летом, когда книга вышла, но он совсем не за тираж, — заторопилась объяснить Клавдия Ефимовна, — потому что он не только от себя лично подарил, а от группы научных сотрудников, в которую он входит, которая проектировала вашу установку. Я поняла, что им абсолютно ничего не нужно, лишь бы поскорей установку пустить в ход, просто горят на работе, энтузиасты! А я просто оказалась достойной высокой оценки! Я имею в виду художественной оценки! — кокетливо присовокупила Клавдия Ефимовна. — Интеллигентные люди видят, что я умею одеваться, умею держать себя!

— Я хорошо знаю, — сухо сказал Мараньев, улыбаясь, — хорошо знаю, что комплименты женам руководителей делаются в наше время с дальним четким прицелом. Могла бы не размениваться на подобные мелочи. Колечки всякие…

— Мелочи? Колечки? — пролепетала Клавдия Ефимовна. — Ты, наверно, не понял, настоящий изумруд и бриллианты настоящие, а сам браслет золотой!

— Прекрасно понял, — процедил Мараньев, — и повторяю: мелочи! Ну, ладно… Надо проанализировать всю ситуацию. Не отнимешь, что они работали почти круглосуточно по моему настоянию.

— Вместе подумаем? — деловито предложила Клавдия. Она знала, что Алику для логических умозаключений необходим слушатель, пожалуй, даже, как ни странно, с привычкой перебивать: Алика помехи возбуждали, как барьеры призового коня на решающей дистанции.

Неотчетливо мелькнули в тумане воображения Альфреда Семеновича черты Нелли Брыськиной. Нет! Слишком мало знает он Нелли, чтобы посвящать ее в свою личную служебную тактику и стратегию! Он ответил, поворачивая с некоторым усилием сытые Клашины плечи в направлении ожидающей машины:

— Подробно обо всем поговорим дома. Не о золинской группе — о другом. А пока скажу тебе одно: я торопил Золина потому, что хочу за моим институтом закрепить перспективную тему! Неужели мы должны плестись в хвосте?