Каким чудом Ване удалось соскочить с разъяренного животного и не угодить ему под ноги, не расшибиться, одному аллаху известно.

На наш вопрос: «Как дела?» — Иван, как обычно, ответил: «Нормально». Но купаться как-то сразу расхотелось. Молча, не глядя на Григория, одеваемся, идем в гостиницу и там, не проронив ни слова, расходимся по своим комнатам.

Валентин, как Комаров, Николаев, Беляев, был постарше остальных ребят. До армии он уже успел поработать на поприще просвещения — преподавал в начальных классах. С тех пор сохранил любовь к детям и умение располагать их к себе. Спокойный и выдержанный, он не отличался многословием, ко всему относился просто и легко. Поручали ему какое-либо задание — точно и в срок выполнял, не поручали — не напрашивался. То ли из-за возраста, то ли из-за манеры поведения за ним прочно укрепилась кличка «Дед». Дед был себе на уме, и о нем не скажешь — душа нараспашку. По его голубым глазам никогда нельзя было определить, подсмеивается он или восхищается, осуждает или одобряет поступок товарища. Несмотря на мощную фигуру атлета, ходил Валентин бесшумно, ступал мягко, как пантера, отлично бегал короткие дистанции и неплохо играл в волейбол и баскетбол.

На нас, «молодежь», как говорил он, смотрел с улыбочкой, с позиции бывалого человека, знающего вес и цену каждому своему слову, каждому своему поступку. Он постоянно «мурлыкал» какую-нибудь устаревшую мелодию, и на все случаи жизни у него была готова пословица или поговорка. А оценивая свой промах, свои ошибки, Дед обычно говорил:

— Да, пора на пенсию. К своей арифметике!

Впрочем, за этой шуткой скрывалось вполне реальное намерение: он все-таки вернулся к ней — к своей арифметике.

Потому ли, что он был старше всех и прошел более суровую школу жизни, или в силу своего характера, Дед оставлял отряд более сдержанно, чем все остальные.

— «Не надо слез! Они мне будут сниться», — в обычной своей манере охладил он эмоции провожавших его друзей.

Как ни странно, но даже после тщательной медицинской комиссии уже в самом начале наших тренировок из отряда стали уходить летчики именно по состоянию здоровья. К примеру, Анатолий, красивый парень с русым чубом и голубыми глазами. Глядя на него, мне всегда казалось, что если бы Сергею Есенину суждено было родиться с другой внешностью, то он бы родился в обличии Анатолия.

Анатолий стал одним из кандидатов на первые космические старты, и, когда дошла его очередь «крутиться» на центрифуге — а крутили нас в ту пору жестоко, с двенадцатикратными перегрузками, — у Анатолия на теле стали появляться крошечные кровоизлияния — питехии. Он решил, что это случайность, делал несколько заходов, но результат был один и тот же. Анатолию предложили перейти на испытательную работу.

Прощаясь с нами, он сказал:

— «Ничто нас в жизни не может вышибить из седла». Летчик-испытатель тоже неплохо.

Но по застоявшейся в глубине глаз грусти мы поняли, с какой болью он оставляет отряд.

И уже потом, встречаясь с Анатолием через годы, я всегда видел и чувствовал эту грусть. Ее не могла скрыть даже широкая белозубая улыбка, которой он неизменно встречал меня.

Не слетал в космос и «флотский парень» Григорий. Он пришел в отряд с Черноморского флота. Гриша легко сходился с людьми, быстро завоевывал их симпатии. Казалось, удача не обходила его стороной. И действительно, вначале все для него складывалось наилучшим образом: его назначили вторым дублером Гагарина. Но, очевидно, не зря бытует пословица «Знал бы где упасть, подстелил бы соломки». Для нас всех и самого Григория было большой неожиданностью, когда ему и еще нескольким ребятам пришлось расстаться с отрядом. Режим и труда, и отдыха космонавтов был суров. Не менее суровы были наказания за малейшие отклонения от этого режима.

Мы тяжело переживали их уход. И не только потому, что это были хорошие парни, наши друзья. На их примере мы увидели, что жизнь — борьба и никаких скидок или снисхождения никому не будет. Нас стало меньше, и мы сплотились еще теснее.

Когда я вспоминаю те годы, не могу их представить без Марса. Тысячу раз прав был Твардовский, говоря, что ребята, подобные Василию Теркину, есть в каждом батальоне, даже в каждом взводе. Не буду рассуждать, насколько Марс соответствовал этому образу, но тогда он был нашим бессменным культоргом, спорторгом, массовиком и затейником. Он никогда не сидел сложа руки, всегда что-нибудь организовывал, всех тормошил. Выезды в театры, на концерты, на спортивные мероприятия, просто в лес по грибы или на шашлык — все это было делом его рук. Татарин по национальности, долгое время прожив в Средней Азии, он был мастером шашлыков и плова. Священнодействовал над мангалом обычно сам, не принимая помощи ни мужчин, ни женщин. За столом, с довольной улыбкой поглядывая на энергично работающих челюстями едоков, поощрял:

— То-то! Помните мою доброту. Учитесь, пока я жив!

Если проходила неделя и мы никуда не выезжали, Марс начинал суетиться, размахивать руками, недоумевать:

— Никак не пойму, что за старики собрались в отряде? Под боком Москва, все блага цивилизации, а они позабивались в свои норы и сидят, как суслики. Я бы наказывал таких! На пенсию всех вас!

И организовывал что-нибудь такое, от чего мы, выражаясь его же словами, «пальчики облизывали».

В то время, когда строился Звездный городок, мы жили в одной квартире с самым младшим из трех наших Валентинов, веселым и компанейским парнем. Порой Валентин мог вспылить, но без злости и обиды, буквально на мгновенье, взорвется и тут же покраснеет, застесняется за свою несдержанность. Я всегда восторгался его самоотверженностью и решительностью. Меня до сих пор знобит, когда вспоминаю, как он взбирался по водосточной трубе на пятый этаж к стоявшему на подоконнике ребенку, рискуя ежесекундно свалиться вместе со скрипящей трубой.

Бывало, во время спортивных игр разгорятся страсти и кто-нибудь, обидевшись на Валентина-младшего за недозволенный прием, бросит крепкое слово в его адрес. Но он, как ни странно, не обидится. Напротив, спокойно ответит:

— Точно, я именно такой. А ты разве до сих пор не знал об этом?

И инцидент исчерпан.

Валентин очень любил своего отца. Он гордился им, бывшим партизанским разведчиком. Вечерами, когда мы выходили на балкон подышать перед сном, он много и интересно рассказывал о нем, прерывая вдруг себя вопросом:

— Я тебе говорил, что папаха моего батьки лежит в музее партизанской славы?

А когда приезжал отец, он не знал, куда его усадить.

Последним из отряда ушел Дмитрий.

Дмитрий из всех нас выделялся серьезностью и аккуратностью, доходящей до педантизма. И это во всем: и в отношении к порученным ему делам, и в личной жизни. Да и внешне он всегда выглядел собранным и сосредоточенным. Вырос Дима в Сальских степях среди хлеборобов. Перенял от них житейскую сметку, рассудительность и какую-то крестьянскую хитринку-лукавинку, свидетельствующую о том, что и в его роду были деды Щукари.

Вместе со всеми он окончил авиационную инженерную академию имени Н. Е. Жуковского, долгое время готовился, тренировался, был дублером Павла Беляева, но в 1969 году на очередной медицинской комиссии ему было поставлено ограничение, закрывавшее дорогу в космос.

Да, труден, тернист путь в космос…

И если вы когда-нибудь услышите чересчур бодрый репортаж о работе экипажа на борту космического корабля или космической станции или прочтете где-то о сверхспособных космонавтах — не верьте этому! Среди наших девизов нет лозунга: «Пришел, увидел, победил!»

Как многие другие профессии, профессия космонавта предполагает огромный труд (и на земле, и в космосе), преданность своему делу, способность и готовность пойти на риск.

На этом пути не только победы, но и поражения, и даже трагедии. Из двадцати человек «гагаринского набора» в Центре подготовки продолжают работать только восемь.

Кто погиб в космосе, кто — в воздухе, кто — на земле… У одних не выдержали нервы, других подвело здоровье…

Таковы факты. Такова жизнь…

Итак, мы грезили встречей с космосом. Юрий и его дублеры (а тогда они не знали, кто из них дублер, а кто — основной) занимались непосредственно подготовкой к первому полету, остальные летали на различных самолетах, прыгали с парашютом, «поднимались» в барокамерах, «грелись» в термокамерах. Дел хватало всем, только «успевай поворачивайся, хвакт», как говорил Иван Петрович Ващенко — один из первых наших инструкторов, с которым, несмотря на разницу в возрасте, мы крепко подружились.

Как и многим другим, в самом начале Ивану Петровичу приходилось заниматься самым широким кругом вопросов: от чтения лекций до проведения тренировок на тренажерах. Он готов был отвечать на любые вопросы, касающиеся подготовки космонавтов.

Петрович (так все называли его в Центре), украинец по национальности и поэтому русский звук «ф», когда начинал волноваться, произносил как «хв». Вот это «хв» и его «универсализм» стали предметом постоянных подначек Целикина Евстафия Евсеевича, тоже ветерана, опытного летчика-инструктора и в то время руководителя нашей летной подготовки. Помню, как однажды Петрович, взявшись с ходу объяснить схему нового прибора, запутался и смущенно умолк. Евстафий Евсеевич тут как тут:

— Это тебе, Петрович, не мемуары писать, хвакт!

— Та никаких мемуаров я не пишу, Евстахвий! У меня для этого нет времени, да и желания тоже, — отвечал Ващенко, явно сожалея, что погорячился со схемой.

— Ну как же! Я даже знаю, как будут называться эти твои мемуары. Мне твоя Петровна по секрету говорила, — продолжает свое Целикин.

— Какое там еще название? — заглатывает наживку Петрович.

— «Я и космос».